Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ. ПЕРЕСТРОЙКА: 1985–1991. Неизданное, малоизвестное, забытое.
1990 год [Док. №№ 77–120]
Документ № 117

Предисловие А.Н. Яковлева к книге «Без суда и следствия»

14.11.1990

Проблема нервная. Нелегко писать о ней. Трудно не потому, что многое уже сказано — гневного и покаянного, непреклонно-обвинительного и милосердного. А также и блудливо защитного теми, кто не покидает привычную для них глумливую стаю Зла, готовую и сегодня без жалости и раздумий вцепиться в искалеченное тело и еще больное сознание общества. А трудно потому, что протест нашей совести в своей очистительной работе пока что ограничен трагическими судьбами одиночек, тех, для кого Добро было не только нравственной исповедью, но и смыслом жизни.

Нет спора, без этого истины не постичь. Но, убежден, обществу не избежать оценки и самого себя. Конечно, расставаться с прошлым легче, смеясь. Увы, нам приходится плакать. Судьба — мытарь и меняла, — пишет Юрий Рост. Возможно, это и верно. Но будем справедливы: не каждый способен увидеть выбор и готов к мытарствам. И в этом тоже заключена трагедийность прошлых десятилетий, ибо многие верующие в наступление земного рая были в ладу со своей совестью. Это тоже судьба-мытарь. И нет ничего тяжелее, чем ежечасные муки прозрения.

Их назвали диссидентами1. В массовом сознании они отождествлялись раньше, отождествляются и сейчас с личностями и их судьбами. И оцениваются сугубо субъективно, в зависимости от того, как относится человек, скажем, к Сахарову или Солженицыну, Ростроповичу или Неизвестному, Бродскому или Шемякину, Войновичу или Максимову, Чалидзе или Зиновьеву. Между тем любое общественное явление не может отождествляться только с конкретными его носителями, диссидентство — в особенности. И уж тем более оценку личности лишь условно можно перенести на явление, как и оценку явления надо по меньшей мере весьма осторожно распространять на личность.

Достаточно задаться вопросом: можно ли, правомерно ли считать символом диссидентства только А.И. Солженицына, масштабы личности и таланта которого не вызывают сомнений? Или А.Д. Сахарова — личность столь же крупную, яркую и талантливую. Если кто-то ответит на эти два вопроса утвердительно, то как у одного и того же явления оказываются два столь различающихся символа?

Ясно, что Солженицын и Сахаров соединились не по собственной воле и не логикой собственных воззрений. В свободной демократической стране они скорее были бы в разных политических объединениях. Их бросила друг к другу общая для них сила, им неподвластная. И сила эта — официальная установка на общественную нетерпимость.

Подобная идеология и психология культивировались десятилетиями. По обычной житейской логике, в разные периоды они должны были давать и разные практические результаты. Уверен, что пристальный анализ явления диссидентства, когда он состоится, обнаружит его многослойность и многоспектральность. Сейчас различают «первую», «вторую», «третью» волны эмиграции. На очереди «четвертая». Различия прозрачны и по времени, и причинам, их породившим.

Явление диссидентства, его эволюция гораздо меньше очевидны — в том числе, думаю, и для самих участников, — потому что здесь многое намеренно запутывалось. Но конкретное содержание диссидентства не может не быть по меньшей мере столь же многообразным.

Для чего все эти рассуждения? Нам свойственны шарахания из [одной] крайности в другую. Еще совсем недавно во время лекций, публичных выступлений часто звучали вопросы типа: «Почему Сахарова до сих пор не посадили?», «Почему он благоденствует в Горьком?» Сейчас именем этого великого гражданина называют улицы и площади, общественные объединения и движения… Спектр оценок сместился. И то, что еще вчера клеймилось как преступление, сегодня оценивается как гражданское мужество.

Да, со всеми, кто оказался за чертой официального общества из-за мыслей своих, поступали подло — тюрьмы, психушки, лишение гражданства, изгнание с работы, лишение средств к существованию. Всему этому не может быть нравственного прощения.

Но понимание быть должно. Явление диссидентства нуждается в особенно тщательном и честном, научно и граждански порядочном анализе. В нем есть свои полюса и крайности, свои прозрения и заблуждения, свои истины, но и своя ложь. Но оно необходимо нам в целости именно как богатство, как очевидный источник духовного движения. Впрочем, это вовсе не означает, что с каждой идеей тут можно безоговорочно соглашаться, каждое произведение безоглядно боготворить.

У диссидентства как явления — две стороны. Одна — конкретные люди с их судьбами, идеями, поисками и переживаниями. Люди живые и ушедшие. Люди-жертвы, но и борцы. Интересные и важные для нас не только своими взглядами, но и разрывом с конформизмом, стадным инстинктом слепого подчинения. Они заявили открыто о своей личностности и отстаивали ее перед властью, да и значительной частью общества. И, как мы сегодня видим, очень часто оказывались правы в своих убеждениях.

Здесь — одна линия анализа и оценок. Урок тоже крайне существенный: и один в поле воин. Если личность. Все дела начинаются с чьего-то личного слова, несогласия, действия, находки. Популярная, к сожалению, мораль — «А что я один могу сделать?» — не просто неверна. Она — оправдание лени, пассивности, нежелания думать и действовать самому, одна из главнейших первопричин наших бед.

Но есть и другая сторона — на общество направленная, но и получающая, воспринимающая, преломляющая в себе реакцию общества. Несколько десятилетий репрессии получали достаточно широкое одобрение в обществе. И на это нечестно закрывать глаза. Было. И причина тут — не только дезинформированность людей. Причина — и в исторически обусловленном уровне развития общественного сознания. Не поняв этого, не сумеем разорвать духовные и политические цепи, опутавшие общество.

Что знает советский человек о диссидентах? — Мало и путано. Знает отдельные имена, их судьбы. Но далеко не полностью, да и в том, что знает, очень много от легенд и слухов, как и от наветов и недоброго отношения. Не знает самого главного: существа их взглядов, работ и концепций, гражданских, политических, художественных позиций. Даже в отношении крупнейших фигур диссидентского мира. А за пределами 5–6 имен чаще всего не знает никого.

Поэтому самый первый шаг в познании нашей общественностью диссидентства должно стать освоение его духовного содержания. Не только отдельный человек, но и общество в целом имеет право судить, тем паче выносить оценки лишь тому, что действительно знает. Иначе страдают не только отдельные люди, но и само общество, которое при таких привычках ничего не стоит убедить в полезности комбинатов на Байкале, переброса рек и морей и других подобных начинаний. Прозрение наступает слишком поздно и оплачивается слишком дорого.

В массе своей советский человек не знает, что такое диссидент и диссидентство. Коварно и по-своему умно подобранное иностранное слово создает впечатление связанности лиц, которых так называют, с чем-то враждебным: с империализмом и сионизмом, НАТО и ЦРУ, вообще с чем-то международно-космополитически-нехорошим.

Достаточно перевести это слово, однако, на русский язык, чтобы многое автоматически стало на место. «Инакомыслящие», «инакомыслие». Но чего здесь априорно преступного? Почему мыслить инако — значит идти против закона и общества, как минимум совершать нечто зазорное? Кто и почему установил порядки, при которых все должны мыслить одинаково и только одинаково? И как именно? По отношению к чему, к какой точке отсчета инакомыслящий мыслит инако? И если эта точка отсчета вдруг меняется — а мы знаем, что она менялась со сменой действующих лиц, политической конъюнктуры, — то не следует ли отсюда, что мы воспитываем в массовом порядке людей без убеждений, без принципов, без морали? Сегодня-то мы знаем, что именно так и происходило в действительности. Остается лишь посожалеть о том, что мало кому в голову приходило попытаться развенчать этот трюк с переводом. Но еще и сегодня перестройка, гласность ведут тяжелую борьбу по ниспровержению, развенчанию самых нелепых и вредных для нас же самих мифов.

Диссидентство многообразно, но можно взглянуть на него и с таких двух сторон. На одном полюсе — творцы, мыслители, художники. На другом — местные правдоборцы, чудаки, часто неуживчивые, «конфликтные» люди. Такие есть в каждом коллективе, каждой деревне или поселке, и уж, конечно, в городах. С позиций начальства такие люди очень «неудобны». И в зависимости от того, насколько жестко с ним обращаются в кругах официальных, такой человек вызывает к себе и сочувствие, и сожаление; иногда, чего лукавить, и неприязнь окружающих. Но самое тревожное то, что мало кто был готов поддержать его идеи, оказать ему помощь.

Из этих разных жизненных представлений и составляется в общественном сознании образ диссидента. И выпадает из этого образа самый распространенный, наименее известный, более всего претерпевший и потенциально весьма важный для общества тип иначе думающего: не звезды первой величины, но и не деревенские чудаки. А люди, отмеченные способностями и знаниями, нравственностью и гражданской активностью. Люди, которым действительно было что сказать согражданам, но они именно поэтому и преследовались.

Предстоит еще много открытий. Любой социолог, которому дали бы прочитать перечень запрещенных к опубликованию сведений, без долгих раздумий легко сделал бы вывод, что перечень этот продиктован ведомственными удобствами, желанием скрыть от общественности неприятную для ведомств информацию. Но именно поэтому такой перечень социологам не давали. И когда мы будем читать сегодня, завтра, послезавтра статьи, эссе, книги авторов-диссидентов, мы еще сотни раз будем задаваться вопросами: «Господи, да за что же преследовали этих людей? Что антигосударственного находили в этих выводах и предложениях?»

Но именно обоснованность выводов, здравость предложений и выдавались за антисоветизм. И коль скоро сегодня соглашаемся с очевидностью такого анализа, заключений и подходов, должны согласиться и с другим: те, кто мучительно додумывался до всего этого, с риском для себя и своей семьи высказывал, возможно, и были по-своему чудаками… и настоящими патриотами Родины. Крайне своевременное напоминание сейчас, когда зарождающуюся свободу мысли, слова, само право на такую свободу пытаются, и в который уже раз, вновь забить штампами вроде «подрыва идеалов и принципов».

Предстоит открыть для себя десятки имен честных журналистов и писателей, ученых и публицистов, людей практически всех направлений деятельности и мысли. Открыть и с горечью понять, как много из того, над чем мучаемся еще сегодня, было проанализировано, понято, осмыслено и десять, и двадцать, и тридцать, а кое-что и 50–60 и более лет назад. И горечь здесь не только в том, что потеряны годы и десятилетия для решения задач — потеряны в угоду чьим-то шкурным, извращенным, деформированным интересам. Куда горче и обиднее понимать, что мы сегодня зачастую открываем заново давно открытое, изобретаем изобретенное. В результате искусственно задержано духовное развитие народа. Если бы многие мысли, идеи, предложения не утаивались, не загонялись в спецхраны, а были обнародованы и проходили нормальную проверку жизнью, то и развитие приобрело бы естественный характер. И в теории, и в практике. Потерянное время не возвращается, и наши внуки выходят на тот уровень мышления, который вполне мог бы стать достоянием их дедов.

В массовом сознании диссидентов часто путают или отождествляют с эмигрантами. И это тоже качественное заблуждение. Далеко не каждый эмигрант был диссидентом. И напротив, далеко не каждый диссидент стал эмигрантом. Фактически, в эмиграции оказалась лишь часть диссидентства. Гораздо большая часть инакомыслящих оставалась внутри страны. И не обязательно в тюрьмах, лагерях и психушках. Статистики тут быть не может; но очень многие были на свободе формально. Но фактически их лишали доступа к информации, аудитории, лишали возможности заниматься осмысленной работой, контактов с иностранцами и поездок за рубеж.

Но почему все-таки диссидентов называли диссидентами, а не как-то иначе? Почему в общем-то реже — особенно когда не возбуждалось «уголовное дело», — называли их антисоветчиками? Почему так велико было искушение признать их психически ненормальными, больными?

Да потому, что иначе миф и злой умысел развеивались бы незамедлительно, поскольку изначальные, как мне представляется, помыслы и намерения у диссидентов были простыми: разобраться поглубже в наших теоретических положениях; проанализировать те или иные стороны, проблемы бытия, противоречия реальной, а не бюрократически отглаженной и причесанной жизни; выйти на какие-то практические рекомендации, предложения, решения. Иной вопрос, конечно, правилен ли в каждом конкретном случае был анализ, обоснованны ли выводы, реалистичны ли оценки и предложения. В конце концов, в свободном и демократическом обществе все это может и должно быть предметом научных и общественных дискуссий, политических споров. Но в том-то и дело, что наше общество не было ни свободным, ни демократическим. Каждый самостоятельный шаг воспринимался в нем тоталитарными структурами непременно и исключительно как покушение на власть и авторитет. А поскольку нерешенные и нерешаемые проблемы накапливались, а противоречий между словом и делом становилось все больше, то росло и число критиков, искренне не понимавших, почему нельзя попытаться изменить положение дел к лучшему. Росла и сила их аргументации. Росла, объективно, и степень исходившей от них угрозы всем тем, кто мог, но не хотел действовать, кто занимал государственные и партийные посты, носил научные и иные звания не по заслугам, не по квалификации и знаниям, не по человеческой порядочности, наконец.

Объективно впереди непростая задача. Диссидентство и диссидентов предстоит оценивать по их реальным словам, делам и мыслям, по действительному их вкладу в общенациональное развитие, по упущенным нами возможностям. Но для этого нужно уйти от крайностей. И от еще остающегося огульно-негативного отношения к инакомыслящим и их творениям. И от столь же огульного, некритического преклонения перед всеми инакомыслителями только лишь потому, что они оказались за рубежом. По своему дипломатическому опыту знаю, что были и такие «диссиденты», которые просто компрометировали само инакомыслие.

Так что же такое диссидентство как явление нашей жизни и когда оно возникло?

В широком, историческом смысле слова — тогда, когда официальные государственные и идеологические структуры предъявили к гражданам страны требование на одномыслие. В российской истории здесь велики «заслуги» и самодержавия, и церкви. Конечно, это большая самостоятельная тема. И конечно, правомерно возражение, что в исторической перспективе Россия тут не была исключением. Все европейские страны прошли в своем развитии через идеологические «охоты на ведьм», религиозные войны, самодурство правителей. Традиция одномыслия давняя и сильная. В самодержавном унитарном государстве ее и не могло не быть.

«Новый старт» гонениям на инакомыслящих был дан с поворотом к режиму личной власти. В едином центре концентрировалась вся советская власть идеологическая, все притязания на высшую и абсолютную правоту по всем вопросам. В нашем сознании сегодня репрессии вытеснили собой все другие стороны сталинизма. Но фактически сталинизм начинался с борьбы против любого инакомыслия; инакомыслия во всем — против религии в целом и любого ее направления; против любой марксистской мысли, не разделявшейся в данный момент Сталиным; против любой научной школы, гипотезы, направления, если только они не соответствовали настроениям и представлениям Сталина и его окружения.

Были ли диссидентами политические противники Сталина? По современным понятиям — безусловно. Но возможность неограниченно использовать репрессии, физически уничтожать любого делали «излишними» какие-то утонченные методы. А с другой стороны, атмосфера всеобщего страха, подозрительности, «бдительности» в сочетании с социальным идеализмом, наивностью немалой части общества, темноты другой его части, — все это делало менее распространенным и инакомыслие. Проблема духовного сопротивления режиму еще не стояла так, как в 60-е, 70-е и особенно на рубеже 80-х годов. А средства для ее силового решения еще были практически неограниченными. Все факторы духовного угнетения, морального террора были налицо.

XX съезд2 подвел черту под физическими репрессиями. Отныне они становились политически невозможными. Но он вовсе не устранил притязаний высшего партийно-государственного руководства на собственную непогрешимость, не устранил идущего сверху импульса к одномыслию. Подувший вскоре холодный ветер затормозил «оттепель». Консервативная тенденция усилила ослабевшие было притязания. Положение ухудшилось с принятием брежневской Конституции 1977 года, впервые вводившей законодательно «руководящую роль» партии, что на практике означало усиление произвола аппарата3.

Положение обостряли еще три фактора.

Во-первых, чем дольше сохранялась сталинская модель социализма, чем дольше упорствовало руководство в неизменности ее экономических, политических, идеологических, культурных форм, тем больше накапливалось острых проблем и противоречий и в жизни, и в духовной сфере. Здесь не место их анализировать, невозможно даже перечислить. Но научная, общественная, творческая мысль просто не могла пройти мимо этого очевидного разрыва между словом и делом, идеалами и действительностью. Не всегда реакция на эти процессы была осознанной. Очень часто, особенно поначалу, она носила преимущественно формы нравственного протеста — например, деревенская проза. Нередко бывало и так, что высокая профессиональная компетентность вкупе с политической неискушенностью порождала вопросы, в отношении которых люди менее добросовестные и более циничные знали, что трогать их не стоит, рискованно. Так или иначе, но объективное «пространство проблем и противоречий» рождало все больше вопросов. Нежелание решать их толкало мысль к протесту. А расширявшиеся гонения на инакомыслие — а точнее, на ростки свободо- и правдомыслия в конечном счете способствовали укреплению, укоренению в обществе явления «внутренней эмиграции», неверия в возможность добиться чего-либо через официальные каналы и структуры.

Во-вторых, свою роль сыграли процессы, развернувшиеся с начала 60-х годов в социалистических странах Восточной Европы, в Китае, в рамках течения еврокоммунизма, а также в наших отношениях на каждом из этих направлений. При всех глубоких, до противоположности, различиях между этими процессами смысл их был один: внутри социалистической идеи и социалистической практики нарастало многообразие. Рано или поздно оно должно было как-то перелиться и в нашу внутреннюю сферу. Нельзя было до бесконечности игнорировать и вопросы, и ответы. Нельзя было до бесконечности отрицать само право на постановку вопросов внутри страны, когда они широко начали обсуждаться в мировой общественной жизни.

И здесь приверженность к догмам и иллюзиям питала свободомыслие, равно как и его отвержение.

Но был и третий фактор. Утвердившиеся в обществе жесткие авторитарные структуры с уничтоженными демократическими отношениями, лишенные нормальных обратных связей, стали приносить особый своеобразный «урожай». В партии и государстве, в центре и на местах, в экономике и науке, культуре повсеместно сложились структуры и отношения, при которых слишком часто наверх выходили недостаточно компетентные, не всегда порядочные, нетворческие да и просто не желающие подчас работать люди. Система круговой поруки, групповщины, коррупции и кумовства привела к многочисленным ситуациям, когда защищались не столько одномыслие, тот или иной идеологический постулат сам по себе. Но должность, пост, кресло, связанные с ними привилегии и возможности. Короче, интерес сугубо личный, эгоистический.

Все эти факторы в совокупности и предопределили появление и распространение диссидентства. Явление нормальное в нормальном обществе. Но в конкретных условиях нашей страны оно порождалось и стимулировалось теми, кто употребил мощь государства, партии, правоохранительных органов, их возможности на создание системы политического и духовного террора в интересах, не имеющих ничего общего с интересами народа, страны, всего нашего развития. Система духовного порабощения стала прямым продолжением прежней репрессивной организации, лишь вынужденно ограничивающейся иными методами подавления. Притом разрушительной для общества во многих отношениях.

Конечно, высылка в Париж, даже с принудительным лишением советского гражданства, — это не ссылка на лесоповал. Все так. Но даже заведомо меньшее зло остается злом. Морального оправдания преследованиям инакомыслящих быть не может — это официальная политика, повернутая против человека и всего человеческого в человеке. Объективно она культивировала безверие, приспособленчество, цинизм, освобождение от нравственных норм и ограничений. Она, эта политика, во многом способствовала и тому, что в высокие эшелоны власти нередко попадали люди органически непорядочные. Стоит ли удивляться, что в этой атмосфере стали возможны те научные, хозяйственные, управленческие решения, что оборачиваются сегодня Чернобылем и гибелью Арала, взрывами нефтепроводов и десятками тысяч никому не нужных танков, гибелью российской деревни и потерями культурных ценностей.

Было бы неверно считать, что политика преследований была направлена только против свободомыслящей части писателей, художников, ученых, творческой интеллигенции вообще. Она была нацелена вообще против всего самостоятельного, инициативного, самобытного, ищущего. И в числе тяжелых ее жертв — хозяйственные кадры. Трагедия новаторов экономики в том, что они просто не могли действовать, ничего не нарушая. Что, начиная работать по-настоящему, они немедленно показывали одним своим примером возможности, искусственно загоняемые под спуд. И подвести их под уголовное наказание ничего не стоило. Но в любом случае наказывалось стремление к свободе, творчеству. Экономическая глава диссидентства, в отличие от других, еще даже не приоткрыта.

Страна теряла. Не только от культивируемой безнравственности. Не только от духовного торможения. Не только от падения престижа за рубежом. Но и от того малозаметного, но грозного явления, что зрело в недрах общества. Постепенно все большее число людей приходило к выводу, что они бессильны изменить что-то к лучшему. Нарастали равнодушие, апатия, пассивность.

Но не только. Укреплялась двойная мораль: одна — по отношению человека к человеку, и иная — в отношении того же человека к государству, общенародной собственности и достоянию. Шел распад общественных связей.

Удар по любым проявлениям свободомыслия и инициативы обернулся и другим грозным явлением. Равнодушие, формализм, самоотстраненность людей вели к тому, что многие болезни технологического, хозяйственного, нравственного, социального порядка стали загоняться вглубь. Не возникало необходимости и потребности брать на себя дополнительную или даже минимальную ответственность, кому-то что-то доказывать, пусть и без риска для жизни и карьеры. Не одно преследование диссидентства тому причиной. Но оно сыграло свою заметную и крайне деструктивную роль.

Аналогия хромает, но думается, что она все же правомерна. Вспышки народного гнева в прошлом часто были сигналом для правящих кругов, указывающим, дальше каких пределов они заходить не могут. Думаю, продолжайся застой и дальше, мы еще не скоро встретились бы с социальным взрывом. Но росло бы мелкое и крупное воровство, увеличивалась бы апатия, а тем самым и все болезни общества загонялись на такую глубину, из которой просто не могло быть быстрого и неразрушительного выхода. А возможно, и выхода вообще. Если старое, дореволюционное общество жило в постоянном страхе перед возможностью нового Пугачева или Разина, то общество, опирающееся на политику преследования и подавления свободомыслия, должно осознать: взрыв куда более жестокий, разрушительный, дегуманизирующий может дать доведенная до абсурда жизнь по официальным планам, указаниям и наставлениям в сочетании со всеобщим равнодушием и безответственностью. Да послужит и здесь нам Чернобыль уроком и предостережением.

Диссидентство — не свободо- и не инакомыслие само по себе. То и другое было во все времена, у всех народов. Диссидентство как явление — это политика, осознанно направленная на подавление свободо- и инакомыслия и осуществляемая всеми средствами, кроме прямого физического уничтожения. И потому диссидентство — это зародыш, бацилла репрессий, это перманентная угроза их возрождения, это атмосфера и условия, в которых возврат к репрессивной практике облегчен и вероятен. И коль скоро мы прощаемся со всем тем, что было в нашем прошлом постыдного, свое место в этом ряду должно занять и диссидентство.

Думается, перестройка, демократизация и гласность продвинули наше общественное сознание уже достаточно далеко для того, чтобы выводы относительно преследования инакомыслящих представлялись самоочевидными. Но коль скоро перестрадали, переболели мы и этой болезнью тоже, и неизвестно, до конца ли излечились, нужен и урок практический. А он в том, что государство не может быть фактически повернуто против творческой, самостоятельной, инициативной личности без глубочайшей стратегической, долговременной угрозы и для самого этого государства, и для общества в целом. Ни против художника, ни против ученого, ни против хозяйственника, крестьянина, политика. Ни тем более против всех вместе.

 

ГА РФ. Ф. 10063. Оп. 1. Д. 199. Машинопись с авторской правкой.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация