Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
БОЛЬШАЯ ЦЕНЗУРА
Раздел третий. «ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ» (1930 — сентябрь 1939) [Документы №№ 131–369]
Документ № 244

Бруно ЯсенскийСталину о критике романа «Человек меняет кожу»

17.06.1934

Уважаемый товарищ Сталин!

На происходившем в прошлом месяце в гор. Сталинабаде съезде советских писателей Таджикистана с большой речью о литературе выступил секретарь ЦК КП(б) Тадж[икистана] тов. Бройдо. Часть своего выступления тов. Бройдо посвятил сокрушительной проработке моей и моего романа «Человек меняет кожу», квалифицируя мое произведение как колонизаторское, сиречь антисоветское, как откровенную апологию проституции, и т.д. и т.п. К сожалению, несмотря на все мои старания, я до сих пор никак не могу получить стенограммы речи т. Бройдо. Однако присутствовавшие на съезде писатели, члены возглавляемой мной таджикской бригады Всесоюзного оргкомитета ССП (в том числе т. Лахути) достаточно исчерпывающе передают содержание этого совершенно неожиданного для меня выступления. В литературных кругах Москвы циркулируют уже слухи, что главой партийной организации Таджикистана я обвинен всенародно в создании романа, клевещущего на советскую действительность этой республики, что т. Бройдо категорически запретил Таджиккино постановку фильма по моему роману, что я выгнан из Таджикистана, и т. Бройдо заявил публично якобы [что] больше меня туда не впустят. Подобные обвинения, выдвинутые против меня руководителем республиканской партийной организации, бросают на меня позорное пятно и как на коммуниста, и как на советского писателя. Ввиду специфики вопроса, касающегося политической оценки художественного произведения, я не передал этого дела в Комиссию партийного контроля и решил искать справедливой защиты у Вас — руководителя нашей партии и идейного руководителя всей нашей советской литературы.

Вы, конечно, не обязаны знать ни меня, ни моих произведений1. Поэтому вот самые краткие биографические данные:

Литературную деятельность я начал еще в Польше как революционный поэт. Эмигрировав во Францию, я опубликовал там на французском языке в 1929 г. роман «Я жгу Париж», призывавший рабочие массы на защиту СССР от империалистической интервенции. За опубликование этого романа я, как иностранец-коммунист, был арестован и выслан из Франции, несмотря на протест сорока видных левобуржуазных французских писателей. На этом же основании я был приглашен в СССР, где работаю с тех пор. «Я жгу Париж» был переведен на ряд европейских и японский языки и создал мне литературное имя.

Приехав в СССР, я задал себе целью написать роман об одной из окраинных республик Союза, бывших колоний царизма, роман, который должен был являться художественным воплощением в конкретных образах ленинского тезиса о возможности перехода колониальных стран из феодального уклада в социалистический, минуя капиталистический этап развития. Политическое значение такого произведения не только у нас, но, в первую голову, за пределами СССР, где книги мои переводятся и издаются — не требует комментариев. Я остановился на Таджикистане, как на республике в этом отношении наиболее характерной. Начиная с 1930 г., в течение четырех лет, я ездил каждый год в Таджикистан, собирал материал и изучал прошлое и настоящее этой республики2.

В 1931 г. я организовал поездку в Таджикистан интернациональной бригады писателей. В бригаду входили немецкие, французские и американские литераторы. В результате этой поездки за границей появился ряд книг, переведенных на многие языки и популяризовавших среди широких зарубежных читательских масс социалистическое строительство Таджикистана.

Достаточно вспомнить Э.Э. Киша «Азия основательно изменилась», П. Вайана-Кутюрье «В стране Тамерлана» и др. Возникновением этих книг Таджикистан в некоторой степени обязан мне (хотя я никогда не вменял себе этого в заслугу и считал это своей элементарной партийной обязанностью). Услугами, которые я отдал Таджикистану в деле популяризации его достижений заграницей, объяснялось то исключительно хорошее отношение ко мне со стороны прежнего руководства Таджикистана, в лице т.т. Максума и Ходжибаева, которое, очевидно, мне не может простить т. Бройдо.

Сам я, изучая Таджикистан в течение трех лет, не напечатал о нем ни одной строчки, не чувствуя себя еще достаточно компетентным. Таким образом, роман «Человек меняет кожу» является результатом четырехлетней упорной творческой работы.

Роман после его появления был расценен советской печатью и общественностью как «явление большой художественной и политической значимости» (Н.К. Крупская). Ряд критических статей в нашей центральной печати отмечал, что роман справился в основном с задачей, которые перед собой ставил. В короткое время роман был распространен в массовых тиражах (около 200 000 экз.) среди читателей нашего Союза: приобрел очень значительную популярность. На последнем Пленуме Оргкомитета ССП он отмечался в основном докладе в числе пяти-шести лучших произведений литературы за последнее время. На десятках предприятий Москвы тысячи рабочих прорабатывают и обсуждают мою книгу. Со всех концов Союза я получаю на нее десятки и сотни положительных отзывов рабочих читателей. Роман переводится уже на ряд европейских языков. Искаженный его перевод, появившийся в Польше, встретил со стороны классового врага более чем лестную для меня оценку. Известный писатель, академик Ю. Каден-Бандровский в официозе «Газета Польска» так формулирует тенденцию романа:

«Автор стремился показать, с каким жаром, упорством и самопожертвованием строят советские люди в Азии мир нового технического и социального порядка... Как-будто для того, чтобы подчеркнуть совершенство руководящей идеи, автор допускает у отдельных своих героев наличие изъянов, пороков и срывов. Изъяны эти, однако, абсолютно ничтожны по сравнению с идеологическим совершенством нового строя».

Я привожу этот отзыв матерого фашиста, как убедительный образец того, как расценивают идею моей книги на Западе даже представители классово-враждебного лагеря.

Я не считаю своего романа ни совершенным, ни безупречным. Указать мне его недостатки — задача нашей советской критики. Однако, на голословные обвинения в контрреволюции я не могу не реагировать самым решительным образом. Если бы меня на улице внезапно оплевал кто-нибудь из прохожих, я в праве так или иначе защищаться от этой напасти. Но когда с трибуны республиканского съезда оплевывает меня, злоупотребляя авторитетом партии, секретарь ЦК республиканской парторганизации, я не вижу иного способа законной самозащиты, как обращение к Вам. Я вынужден реагировать тем решительнее, что мнение секретаря ЦК КП(б)Тадж[икистана] о художественном произведении, посвященном Таджикистану, благодаря тому весу, который придает ему партийный пост, занимаемый т. Бройдо, — достаточно авторитетно чтобы не только зачеркнуть одним махом всю мою упорную четырехлетнюю работу, но и чтобы покрыть меня трудно смываемым пятном позора перед всей советской и партийной общественностью. В самом деле, — скажет каждый — кто же компетентнее в оценке политических ошибок романа о Таджикистане, если не руководитель таджикистанской партийной организации?

В мое последнее пребывание в Таджикистане (месяца полтора тому назад, накануне съезда) я имел возможность лично беседовать с т. Бройдо о моем романе. Из беседы этой выяснилось, что т. Бройдо не читал моего романа, вернее читал только часть. Ряд конкретных обвинений, выдвинутых в его выступлении на съезде, свидетельствуют о том, что и впоследствии т. Бройдо так и не удосужился прочесть мой роман. Уже один этот факт можно квалифицировать по меньшей мере как недобросовестность.

Из беседы с т. Бройдо я извлек следующие суммарные указания: 1) что в Таджикистане до приезда его, Бройдо, никакого строительства не было, была лишь сплошная цепь ошибок старого руководства, 2) что, описывая Таджикистан в добройдовский период, я был обязан сделать темой моего романа именно разоблачение этих ошибок старого руководства.

В устах партийного руководителя такое определение политической целеустремленности романа о Таджикистане до 1934 года мне показалось весьма странным и неубедительным. Странными показались мне и взгляды т. Бройдо на национальные формы таджикской культуры: зал заседаний ЦК и ряд предполагаемых новых зданий выполняются по заданию т. Бройдо в мусульманско-мечетском стиле (т. Бройдо даже предложил перевести в ЦК двери из мечети в Гиссаре, покрытые, надо сказать, изречениями из Корана). Я не утаил скептического отношения к такому пониманию «национальной формы». С загибами такого рода я имел возможность встречаться уже раньше, в других нац. республиках, где давно уже вскрыта реакционная сущность таких «поисков» национальной формы для нового социалистического содержания. Однако, я не позволил себе открытой критики «культурных мероприятий» т. Бройдо, не желая ни в какой мере уронить его авторитет в глазах работников его аппарата.

Пороча меня на съезде советских писателей Таджикистана чудовищными по своей политической весомости обвинениями, убийственными для писателя-революционера и партийца, т. Бройдо не выступил отнюдь в роли литературного критика-любителя, которому свойственно ошибаться, но предавал меня анафеме, как руководитель партийной организации, каждое слово которого должно быть глубоко продумано и взвешено, т.к. оно подкрепляется авторитетом всей парторганизации республики.

Если роман мой — действительно колонизаторский роман, если единственным его содержанием является апология проституции, меня надо немедленно исключить из партии или (в случае смягчающих обстоятельств) указать мне, в чем проявилась классово-враждебная сущность моего произведения, дать мне возможность осознать свою ошибку, чтобы осудить ее публично и исправить на практике. Во всяком случае ясно, что мою книгу надо немедленно изъять из обращения и постараться воспрепятствовать ее переводам на иностранные языки. Надо немедленно прекратить ее проработку и обсуждение рабочими советских предприятий, ибо чем больше популярность классово-враждебного романа, тем больше вред, который он может принести.

Если же обвинения т. Бройдо не соответствуют действительности, если они ложны, голословны и продиктованы соображениями далеко не принципиального порядка, я, как коммунист писатель, в праве требовать от моей партии, чтобы она реабилитировала меня и защитила от порочащих меня нападок, от которых сам я защититься не в состоянии3.

 

Москва, 17 июня

БРУНО ЯСЕНСКИЙ

 

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1030. Л. 61–66. Машинописный подлинник. Резолюция Сталина, подписи членов Политбюро и подпись Бруно Ясенского — автографы.

Пометки рукой неизвестного: «От Бруно Ясенского». Зачеркнуто: «к совещ.»; «Изъято из дела: “Писатели — разные вопросы”» (1927–1937 гг.) «папка 1».


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация