Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
БОЛЬШАЯ ЦЕНЗУРА
Раздел третий. «ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ» (1930 — сентябрь 1939) [Документы №№ 131–369]
Документ № 232

ПанферовСталину о полемике с Горьким

22.02.1934

Тов. Сталин!

По Вашему совету (помните на юбилее Горького?) я стряхнулся от всех излишних литературных дел, уехал в ЦЧО и год не вылезал из комнаты, писал третью книгу «Брусков». Лето же целиком потратил на поездки. Был на Челябинском тракторном, на Уралмаше, в Средней Волге, Горьковском Крае и т.д. Я собирал материал для окончания «Брусков» и для нового романа. Так, памятуя Ваши слова, думал работать и дальше, ибо, как утверждали Вы, мы, писатели должны главным образом, писать книги. Но последнее событие окончательно выбило меня из колеи1.

Я, кажется использовал все, что можно, чтоб не ссориться с А.М. Горьким: писал ему письма, пробовал с ним говорить, печатал о нем статьи, искренне восхищаясь его творчеством. Однако, из этого ничего не вышло: стоило мне где-либо выступить, как Горький начинал меня прорабатывать.

Совсем недавно общественными организациями был проведен диспут о «Брусках»2. Меня на этом диспуте основательно критиковали. Потом выступил я и поставил вопрос о языке революции. Смысл моего выступления заключался в следующем: я указал на то, что во Франции до революции было два языка — язык господствующей знати и язык народа. Между этими языками существовала пропасть, язык народа считался «вульгарным» языком и не допускался в верха. Даже Вольтер, выступая против Шекспира, доказывал, что язык его героев шокирует знать и т.д. Потом, после революции, язык народа ворвался в верха и занял господствующее положение. Такое же почти положение было и у нас до революции, примером чего можно судить нападки Тургенева на Лескова, нападки на язык Некрасова и т.д., а во время революции в жизнь ворвался язык революции, который складывался и складывается из языка рабочих, крестьян — язычка образного и их доподлинных революционных вождей. Этот язык, очищаясь от наносов, воспринимая все ценное от языка классиков прошлого, станет впоследствии сам культурным языком. И если ты будешь писать о колхозниках, используя только язык классиков, то вряд ли что толковое напишешь, поэтому надо во что бы то ни стало изучать язык революции, язык народа. Но это абсолютно не значит, что язык классиков надо выбросить за борт.

Вопрос, как будто, бесспорный. Но и тут Горький выступил против меня, свел большой вопрос к мелочам, к отдельным словечкам. Мало этого, Алексей Максимович почему-то начал намеренно коверкать меня, выставляя на посмешище. Например, в своей статье пишет: «Панферов утверждает: я пишу языком миллионов». Никогда и нигде ничего подобного я не говорил, ибо я не нахал и не зазнайка. У меня на первой странице третьей книги написано так: «Притопывая правой ногой, он скакал на левой, не сгибaя ee, точно она была костяная». Горький почему-то взял такую выдержку: «Притопывая ногой, точно она была костяная». И издевается надо мной. Ряд подобных же штукенций очень напоминают мне «работку» Авербаха.

Все это, конечно, мелочи, но за этими мелочами скрывается большое дело.

Горький, например, в своей статье пишет:

«Разрешите напомнить вам, что мужицкая сила — сила социально нездоровая... сила эта есть в основе своей, не что иное, как инстинкт классовый, инстинкт мелкого собственника, выражаемый, как мы знаем, в формах зоологического озверения»3.

Вот и весь крестьянин у Горького.

Мне кажется, тут у Горького сказалось его прежнее утверждение, высказанное им в брошюре о Ленине: «Я не верю в разум масс, в разум крестьянства в ocобенности», что тут сказалась «новожизненская» точка зрения и с этих позиций он подходит к роману «Бруски» и поэтому не случайно пишет в своем открытом письме Сeрафимовичу:

— Я решительно возражаю против утверждения, что молодежь может чему-то научиться у Панферова, литератора, который плохо знает литературный язык и ВООБЩЕ ПИШЕТ НЕПРОДУМАННО, НЕБРЕЖНО».

Я, конечно, вовсе не считаю свое произведение шедевром и никому не навязываюсь учиться у меня. Наоборот, на каждом диспуте я жестоко критикую себя и дерусь, когда начинают намеренно искажать меня, особенно по идеологической линии. Я вовсе не боюсь критики, наоборот, я всякий раз написанное мною показываю товарищам, прошу их жестоко критиковать написанное, внимательно прислушиваюсь к ним и нередко беру свои вещи обратно из печати. Эту мою черту прекрасно знают работники «Правды», мои сотоварищи по перу, да и это можно проследить и по тому, как я всякий раз перерабатываю «Бруски» при переизданиях (посмотрите первую книгу двадцатого издания, там и начало-то написано заново).

Дело не в этом. Дело в том, что Горький окончательно выкидывает «Бруски» из литературы.

Трудность моя заключается в том, что Алексей Максимович — гигант в литературе и поэтому спорить с ним нелегко. Трудность моя заключается в том, что Алексей Максимович заслуженно является нашим международным капиталом и выступать против него, компрометировать его было бы величайшее преступление. Но в то же время я знаю, что Авербах руками Горького хочет переломить мне хребет.

Хребет, слава богу, у меня крепкий, тертый и битый не раз. И если Алексей Максимович в своем раздражении предлагает мне (особенно в своем личном письме ко мне) громко хлопнуть дверью и покинуть литературный мир, то из этого ничего не выйдет: я не уйду, ибо у меня есть еще силы и есть куда расти.

Но за последнее время упорно распространяются слухи, что статьи Горького согласованы с вами, тов. Сталин, что вы будто бы сказали, что статьи Горького правильны и этим самым, дескать, подтвердили, что «Бруски» — произведение никуда негодное.

Вот, если это правда, то тут мне могут переломить хребет, да переломят еще с треском, с издевкой, с улюлюканьем. Если это правда... Я вот даже не знаю, как вам сказать, что со мной будет: Вы для меня, как для всей нашей партии, являетесь величайшим авторитетом, человеком кристальной чистоты и сказанное вами является для меня неопровержимой истиной. Вот и затрещит хребет, ибо с трудом, потраченным в течение десяти лет на «Бруски», расстаться весьма нелегко.

Я несколько раз просился к вам на прием. Вам было не до меня. Теперь дело приняло очень крутой оборот и я прошу вас или ответить на письмо или принять меня.

 

Привет!

Ф. ПАНФЕРОВ

 

25/2-34 г.

 

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 786. Л. 9–13. Машинописный подлинник. Подпись — автограф. Есть подчеркивания рукой неизвестного.

Резолюция Сталина: «Пустое... Мой архив. И. Ст.». Пометка рукой неизвестного: «От т. Панферова».


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация