Архив Александра Н. Яковлева

Бутырская тюрьма

 

В порядке партийного письма¹

Председателю ВЦИК гражданину Михаилу Ивановичу Калинину

Копии — Председателю Совнаркома В.И. Ульянову;

Председателю РВС Республики Л.Д. Троцкому;

Председателю ЦК РКП Л. Каменеву;

Центрально-контрольной комиссии РКП

 

Уважаемый гражданин и товарищ Михаил Иванович!

В письме Центрально-контрольной комиссии (Правда. № 61)² говорится: «Партия сознает себя единой сплоченной армией, передовым отрядом трудящихся, направляющим борьбу и руководящим ею так, чтобы отстающие успели подойти, а забежавшие вперед не оторвались от тех широких масс, которые должны претворить в жизнь задачи нашего строительства...»

В другом письме ЦК РКП ко всем членам (Правда. № 64)³ между прочим читаем: «События показали, что все мы слишком поторопились, когда говорили о наступлении мирного периода в жизни Советской Республики, и что задача всех партийных организаций заключается в том, чтобы проникнуть поглубже в деревню, усилить работу среди крестьянства и т.д. Партия решила во что бы то ни стало уничтожить бюрократизм и оторванность от масс...»

Письмо это заканчивается восклицанием: «К массам!.. Вот главный лозунг X съезда».

За четыре года революционной борьбы я от широких масс не оторвался, но отстал ли или забежал вперед, и сам не знаю, а, сидя в Бутырской тюрьме, больным сердцем и разбитой душою чувствую, что сижу и страдаю за этот лозунг.

Из доклада т. Ленина на X съезде о натуральном налоге (Правда. № 57)⁴ я приведу пока одно место: «Но в то же время факт несомненный и его не нужно скрывать в агитации и пропаганде, что мы зашли дальше, чем это теоретически и политически было необходимо».

Эти выдержки я взял, чтобы спросить и себя и других: кто же, в конце концов, оказался оторвавшимся от широких масс и кто оказался забежавшим?

Но как бы я за себя не решал этого вопроса, я не могу ни догнать, ни подождать коммунистической партии, чтобы быть в ее рядах на новом фронте (объявленном партийным съездом) в борьбе за лучшее будущее человечества, ибо лишен свободы.

Вы, Михаил Иванович, в приветствии к съезду работников железнодорожного и водного транспорта 23.III (Правда. № 63)⁵ между прочим заявили: «Советская власть говорит, что мы должны помогать везде и всюду усталым и истерзанным людям».

Вот за этой-то помощью из Бутырской тюрьмы к Вам обращается один из самых усталых и истерзанных, что Вы увидите из такого медицинского свидетельства, выданного мне 29-го сего марта за № 912:

«Дано сие заключенному Бутырской тюрьмы Миронову Филиппу Козьмичу в том, что он страдает хроническим перерождением сердечной мышцы (расширение сердца до соска; акцент II тоне аорты, P-ravas Luxus tardida) и тяжелой формой неврастении».

К Вам обращается тот, кто ценою жизни и остатком нервов вырывал 13–14.Х 1920 г. у с. Шолохово победу из рук барона Врангеля, но кого «долюшка» сохранила, чтобы дотерзать в Бутырской тюрьме; тот, кто в смертельной схватке свалил опору Врангеля — генерала Бабиева, от искусных действий которого 27.Х застрелился начдив Марковской генерал граф Третьяков.

К Вам обращается тот, кто в Вашем присутствии 25.Х.1920 г. на правом берегу Днепра у с. В.-Тарновское звал красных бойцов 16-й кавдивизии взять в ту же ночь белевшийся за широкою рекой монастырь, а к рождеству водрузить красное знамя труда над Севастополем.

Вы пережили эти минуты высокого подъема со 2-й Конной армией, а как она исполнила и ее командарм Миронов свой революционный долг, красноречиво свидетельствует приказ по РВС Республики от 4.ХII.20 г. № 7078 (sic!)

К Вам обращается тот, кто вырвал инициативу победы из рук Врангеля в дни 13–14.Х, кто вырвал в эти дни черное знамя генерала Шкуро с изображением головы волка (эмблема хищника-капиталиста) с надписью: «За единую неделимую Россию!» и передал Вам в руки как залог верности социальной революции между политическими вождями и Красной Армией с ее вождями! К Вам обращается за социальной справедливостью именно усталый и истерзанный!

И если Вы, Мих[аил] Ив[анович], останетесь глухи до 15.IV.1921 г., я покончу жизнь в тюрьме голодною смертью.

Если бы я хоть немного чувствовал себя виноватым, я позором счел бы жить и обращаться с этим письмом. Я слишком горд, чтобы входить в сделку с моею совестью.

Вся моя многострадальная жизнь и 18-летняя революционная борьба говорят за неутомимую жажду справедливости, глубокую любовь к трудящимся, за мое бескорыстие и честность тех средств борьбы, к которым я прибегал, чтобы увидеть равенство и братство между людьми.

Мне предъявлено чудовищное обвинение — «в организации восстания на Дону против Советской власти». Основанием к такой нелепости послужило то, что поднявший восстание в У[сть]-М[едведицком] округе бандит Вакулин в своих воззваниях сослался на меня, как на пользующегося популярностью на Дону, что я его поддержу со 2-й Конной армией.

Он одинаково сослался и на поддержку т. Буденного.

Вакулин поднял восстание 18.XII 1920 г., а я в это время громил на Украине банды Махно, и о его восстании мне стало известно из оперативных сводок. Помимо восстания в означенном округе таковые почти одновременно вспыхнули и в других округах под влиянием, как можно судить, антоновского восстания в Воронежской губ.

Ссылка Вакулина на поддержку Антонова была естественна, но ссылка на меня и т. Буденного — провокационная ложь.

Я не стану касаться здесь, как я прожил дарованный мне год жизни и как этот год научил и убедил меня не только чураться восстаний, но и думать о них. Я, прежде всего, не кровожаден и не мстителен, да и четыре года непосредственной упорной борьбы чему-нибудь да научили.

Успех социальной революции я видел всегда в лозунге «К массам!», о чем имел честь писать 30.VII 1919 г. нашему уважаемому вождю В.И. Ленину в письме⁶, цитированном во время моего процесса 7.Х.1919 г. Я также тогда писал и о том, о чем с громадным запозданием (Правда. № 65) в статье «Наш курс» говорит т. Кураев⁷: «Нужно соответствующим образом изменить приемы и методы работы среди кр[естьян]ства и подхода к нему... Старые приемы и методы работы могут быть вреднее агитации врагов».

Жизнь это нам жестоко доказала!

Этот лозунг «К массам!» я не выронил из рук в интересах социальной революции за все время борьбы, что и подтверждается тем широким доверием, с каким шли ко мне массы до последней минуты пред моим арестом.

И если теперь пишут (Правда. № 65)⁸: «Лучшим организатором в наших рядах должен считаться тот, кто завоюет наибольшее доверие и пробудит максимум самодеятельности крест[ьянских] масс и с помощью убеждения сделает излишним принуждение...», то я смею заявить, что сила моего авторитета в широких трудящихся массах казачества и кр[естьян]ства на Дону покоится именно на убеждении, но не на насилии, открытым противником которого я был.

Отсюда, я не способен ввергать народные массы на новые жертвы и цену восстаниям знаю по Украине.

Это моя предсмертная исповедь!

Люди вообще, а я тем паче, пред смертью не лгут, ибо я еще не утратил веры в моего Бога, олицетворяемого совестью, по указке которой я поступал одинаково всю жизнь и с врагами, и с друзьями.

Чем ночь темнее — тем ярче звезды; чем глубже скорбь — тем ближе Бог!..

Вот почему я так мучительно прислушиваюсь к голосу моей совести.

Правда, нелицеприятная Правда, почасти тяжелая, неприятная, ибо Правда вообще неприятна злу, но — Правда!..

За ней, как за надежным щитом, я вынес удары царских генералов, на нее и теперь моя Надежда!.. Повторяю, это мой Бог, и ему я не переставал молиться и не перестану, пока в бренном теле живет дух.

Еще раз позволю сказать, что не стану останавливаться на тех данных, почерпнутых в бытность мою членом Донисполкома, какие сделали меня противником всяких восстаний и их гибельности. Это направление я неуклонно проводил в жизнь на всех митингах. Я не хочу утверждать, что грандиозный митинг, проведенный мною 6 июня 1920 г. в сл. Михайловке (пункте Вакулинского восстания) перед более чем двухтысячною массою пленных белых казаков, собранных со всех станиц, — когда я исключительно звал их бояться всяческих восстаний против Соввласти как огня (ибо за это, по приказу фронта, должны были уничтожаться огнем станицы и хутора), — не был причиною, что казачество Усть-Медведицкого округа восстание Вакулина не поддержало, а, наоборот, выбросило его за пределы Донской области, повторяю: не хочу утверждать, но смею сказать, что сила этого призыва была огромна и чувствовалась всеми присутствующими.

В период гражданской борьбы на Дону белогвардейское командование признало эту силу и открыто заявило, что там, где Миронов побывал, поднять восстание против Советской власти не пытайся.

В своей печати они об этой силе говорили так: «Бациллы Миронова если заражают, то заражают всю семью...»

А теперь Миронов вдруг ошалел и организовал восстание там, где четыре года звал на борьбу за Советскую власть?!..

Еще тогда, в июне 1920 г., был горючий материал в этом округе, материал, натасканный злою деятельностью быв. председателя окрисполкома Еровченко (белогвардейца, выгнанного мною из ст. Усть-Медведицкой в начале февраля 1919 г. на хут. Большой); быв. начальника окружной милиции Полежаева (белогвардейца), которого Еровченко и др[угие] взяли на поруки из-под стражи и этим дали ему возможность скрыться от революционного суда, — это для честных коммунистов и граждан было ясно.

А деятельность районного начальника милиции Григорьева, спугнутого мною из ст. Усть-Медведицкой назначенной ревизией; Григорьева, убившего при преследовании народного судью Ковалева?!

О сгущенной атмосфере народного гнева и недовольства можно судить по такой сценке.

4 июня 1920 г. я ехал из ст. У[сть]-М[едведицкой] в сл. Михайловку с инспектором пехоты Донармии (при необходимости можно установить). На полях работает крестьянство...

— Товарищ Миронов, это Вы?.. — раздался громкий голос рослой крестьянки, едва экипаж оказался на высоте с нею.

— Я! Я! Гражданка!

Крестьянка повалилась на колени и, подняв руки к небу, отчаянным голосом закричала:

— Товарищ Миронов, спаси народ!..

Сцена эта произвела тогда на всех нас тяжелое впечатление. Так жилось в вотчине Еровченко!

Я думаю, что не будет удивительным, если я на последующих митингах (6 июня и др.) — в связи с деятельностью местных представителей Соввласти, иллюстрированной приведенной выше сценкой, — звал массы перенести и это зло, может быть провокационное (имею основание так думать), и верить, что центральная Советская власть чужда мысли быть врагом трудящихся, как не будет удивительным и то, что я привел этот случай.

На партийной конференции областного съезда во второй половине июня [19]20 г. я говорил⁹ о развившемся бандитизме в Усть-Медв[едицком] окр[уге] при благосклонном участии милиции и возможности восстания, но к голосу моему не только не прислушались, но лишили меня слова, ибо были еще люди, не напившиеся крови. (Их теперь нет — кроме одного.) Прошу не подумать, что я хочу указать на кого-либо из членов быв. президиума Донисполкома.

Я остановлюсь теперь на том, что привело меня в Бутырскую тюрьму. В ее стенах, оглядываясь назад, для меня стало ясным, что охота за мною ведется давно. Я не стану распространяться о той тяжелой для меня минуте, когда, встретив в ст. Арчадинской бывш. белогвардейца, моего пленника по 1918 г., бежавшего к генералу Краснову вторично 17–18 июня 1918 г. под ст. Скуришенской (некоего Барышникова), в роли председателя станичного исполкома, — вызванный провокационною дерзостью и насмешкою надо мною, — потеряв душевное равновесие, ударил его как белогвардейца, врага трудящихся.

Конечно, в этом я глубоко раскаялся через несколько часов.

Я кратко изложу то, что было 8.II в ст. У[сть]-Медв[едицкой], где я пробыл всего два дня и за это «удовольствие» попал в тюрьму.

Председателем «тройки» по восстановлению Соввласти в округе т. Стукачевым мне было предложено по прямому проводу¹⁰ (разговор при деле) провести в станицах округа ряд митингов, на которых опровергнуть провокационную ссылку на меня Вакулина. Вечером 8.II, после митинга, ко мне пришли пять человек, из коих трех я знал хорошо, одного — кое-как и одного видел впервые.

Находясь под впечатлением Арчадинского случая, под впечатлением провокационных воззваний Вакулина, начавшихся голодных смертей в станицах и селах, под впечатлением сотен словесных жалоб и письменных заявлений (какие я хотел представить Вам по прибытии в Москву), сопровождавшихся слезами и тяжелыми сценами, и особенно заявления делегатов местной караульной роты (докладная отобрана при аресте), жаловавшихся на голод и холод (одеты нищенски), и видя во всем этом горючий материал для восстания, я решил, что не только население, но и красноармейцы утратили веру в местные органы власти и свое красное начальство, если, услыхав о моем приезде, эти люди, не зная меня, пришли искать помощи. Эту помощь я им обещал от имени предреввоенсовета Республики — лишь только доберусь до Москвы.

Но поездка моя затянулась!..

Считаясь с четырехкратными вспышками восстаний на Дону, с антоновским восстанием, сильно будировавшим массы, и повсеместным глухим ропотом широких земледельческих масс вообще, гул которого доходил до меня очень легко, ибо эти массы и их представители всегда шли ко мне с доверием, хотя бы только во имя моральной поддержки, какую и получали в здоровых советах, — я, не имея ничего преступного в виду и даже не допуская мысли, что из того, что таилось на дне моей души, можно создать преступление, откровенно высказал затаенную и мучавшую мысль о грядущей контрреволюции изнутри, гораздо более опасной, чем Деникин, Врангель и вся буржуазия мира. Лучшего экзамена моей политической благонадежности, моей верности пролетарской революции (задачи ее я великолепно понимаю) едва ли можно придумать.

Ан нет!.. Иуда-предатель сидел тут же. О его провокационных приемах, с каких он начал, говорить мерзко.

С того, что мучало и томило меня, я и начал, закончив заявлением, что если политика правящей партии не пойдет навстречу требованиям жизни, каких без уступок преодолеть невозможно, то на весну возможны восстания, какие приведут страну к анархии. В своем докладе я останавливался на местах из речей о роли профсоюзов тт. Ленина, Зиновьева, Троцкого и др., но не с целью критики, а указывая, что все это враги трудящихся используют в провокационных целях, чтобы поднять народное движение против Соввласти. Я останавливался на письме ЦК РКП по вопросу о продразверстке¹¹ для сравнения одного пункта этого письма с одним из пунктов о мерах нажима, какие выработаны в Ейском отделе по выкачиванию этой продразверстки; пунктом, какой не мог бы придумать злейший враг социальной революции, — на всем этом, повторяю, останавливался как на фактах, играющих на руку контрреволюции. Так посмотрела и «Беднота» (№ 885)¹², но несколько позже — 26/III: «разногласие по отдельным вопросам враги старались (я 8/II говорил — постараются) изобразить как начало раскола и распада партии».

Повторяю, что делал я это с целью оттенить серьезность переживаемого момента и что нужно принять, чтобы предотвратить всякую попытку восстаний.

После обмена мнениями, подчеркнувших опасность для Советской власти, я предложил, как уезжавший в распоряжение Главкома, такой план. Они, пятеро, представляют основную ячейку, а по усвоении некоторых требований (из брошюры «Республика Советов»)¹³ — организуют впоследствии побочные ячейки, чтобы:

1. Бороться организованным путем — через комячейки, партийные и беспартийные собрания и конференции — с примазавшимися к компартии и Соввласти белогвардейцами и другими вредными элементами.

2. В случае восстаний, наступления анархии, порыва связи с руководящими органами — ячейки явились бы оплотом и защитою Соввласти на местах.

3. Если бы иностранные штыки поляков и румын, недобитый Врангель, подталкиваемые Антантой, стали угрожать Москве, то все ячейки со всеми добровольцами, по моему зову, должны идти на спасение центральной Соввласти, причем я подчеркнул, что последняя задача отдаленная и может не быть.

И этого не отверг и доносчик на допросе при очной ставке¹⁴.

Я лишь не смог дать точного определения этим ячейкам, но духовное их содержание вне всякого сомнения.

«Правда» (№ 57)¹⁵ подсказала в тюрьме мне их название своей статьей «О советских ячейках». До сих пор были только комячейки...

Для более правильного понимания ячейками своей работы я передал им брошюру «Республика Советов», обещав выслать ее в достаточном количестве. Так как борьба с местным злом в лице некоего продагента и др. к цели не ведет, то было решено, что ячейка будет мне иногда секретно сообщать о злоупотреблениях, дабы я мог действовать через видных членов ВЦИК. Вот основная причина установленного между нами шифра. Все это и привело меня к тюремным мукам.

Где же тут, хотя бы малейшее, указание на организацию восстания на Дону против Соввласти. Если я виноват, то виноват лишь в том, что, как коммунист, не должен был организо[вы]вать вне партии этой ячейки, но, повторяю, не видел в связи с грозною действительностью ничего в этом преступного. Если и виноват, то виноват в нарушении партийной дисциплины. (А «рабочая оппозиция»?!)

Скверное это слово — донос. В одних оно возбуждает страх, в других — чувство презрения, как выстрел из-за угла или удар кинжалом в спину. Такое отношение к доносу не случайное — оно унаследовано нами от мрачного прошлого, когда обвинение падало на человека внезапно, как громовой удар с безоблачного неба, когда не доносчику приходилось доказывать вину обвиняемого им, а последнему — свою невиновность.

В таком именно положении нахожусь я и обращаюсь к Вам [с просьбой] восстановить Истину.

Я находился весь во власти исполненного мною долга пред рабоче-крестьянской революцией в борьбе с Врангелем. Я отдыхал, смыв позор за мое вынужденное выступление [в] 1919 г.

И вдруг — снова тюрьма!

Если белым не удалось меня поймать и повесить на «сухой осине», как они писали в своих газетах, несмотря на состоявшееся премирование моей головы генералом Красновым (22 июня 1918 г. — 200 000 руб., а в августе — 400 000 руб.), то сомнительным работником (шкурником) [я] предан для этого родной мне власти.

Михаил Иванович! Ознакомьтесь с литературой белых, что отобрана у меня при аресте и что имеется в архивах революции, и Вы увидите цель предателей. Им жалко барона Врангеля, жалко европейской буржуазии.

Не хочу допускать мысли, чтобы Советская власть по подлому, необоснованному доносу гильотинировала одного из лучших своих борцов — «доблестного командарма 2-й Конной армии» (приказ РВС Республики от 4/ХII-20 г. № 7078).

Не хочу верить, чтобы подлая клевета была сильнее очевидности моих политических и боевых заслуг пред социальной революцией и Соввластью, моей честности и искренности пред ней?

Не хочу верить, чтобы подлая клевета затмила яркий образ ордена Красного Знамени — этого символа мировой пролетарской революции, который я ношу с нескрываемой гордостью; не хочу верить, чтобы под ядовитым дыханием клеветы потускнел клинок золотого почетного оружия и чтобы минутная стрелка золотых часов остановила свой ход, когда рука предателя сдавит мое горло под его сатанинский хохот.

Не хочу верить, чтобы старый революционер, ставший на платформу Соввласти с первой минуты ее зарождения (25/Х-17 г.), чтобы старый революционер (из царских офицеров, гонимых за красноту), помогший генералу Каледину оставить рабочих в покое, бивший Краснова и Врангеля, был томим в тюрьме на радость врагам?

Я хочу верить, что поведу красные полки к победе к Бухаресту, Будапешту и т.д., как я говорил в злополучное 8.II злополучной для меня «пятерке», в коей нашлись провокаторы.

Откуда же я черпаю такую надежду?

Прежде всего в своей невиновности пред Советской властью. Затем. То, что заставляло страдать и неотвязчиво стучало в голову, признано и X партийным съездом, признано и Вами!

«Без сплоченного союза кр[естья]н и рабочих победа невозможна... Что эти основные силы, на которых держалась революция, — разлагаются. Наша задача снова сплотить, объединить, чтобы каждый понял, что усталость грозит не только партии коммунистов, но всему трудящемуся населению республики» (Правда. № 63)¹⁶. Я ратовал за самодеятельность трудящихся масс — показание следователю 26/II¹⁷, а 22/III появляется статья в № 61 «Правда» — «Нужна самодеятельность земледельца»¹⁸.

Отстал ли я или забежал — и тут не знаю?!

Все вышеизложенное в связи «с новым поворотом в хозяйственной политике Соввласти» (Правда. № 62)¹⁹, в связи «со взятым курсом на решительное сближение с массами» (Правда. № 58)²⁰ дает мне веру, что ВЦИК по Вашему докладу ускорит мое освобождение, ибо я не признаю за собой никакой вины.

Режим тюрьмы пагубно действует на мое слабое, расшатанное тяжелой многолетней борьбой здоровье. Я медленно чахну.

Что помогло мне сделать на протяжении месяца (5.IX–5.Х) 2-ю Конную армию не только боеспособною, но и непобедимою, несмотря на двукратный пред этим ее разгром, несмотря на пестрое пополнение, бросавшееся со всех концов Республики наспех?! Только искренний голос души, которым я звал разбить Врангеля. Только таким голосом можно увлечь массу. Эхо его Вы найдете в моих мемуарах «Как начался разгром Врангеля»²¹, отобранных у меня при аресте.

«К массам!» — главный лозунг X съезда.

И если этот возглас иллюстрировать декретом (Известия. № 67)²² о разрешении свободного обмена, продажи и покупки хлебных и зернофуражных продуктов, то казалось бы, что для Соввласти как раз настало время, через меня, как партийного и для партии, претворить в жизнь во всей силе брошенный лозунг и решительно сблизиться с массами, — а меня вместо этого бросили в тюрьму.

Этот новый декрет переносит мои воспоминания назад и заставляет поделиться с Вами весьма характерным явлением нашего бурного времени.

В числе отобранных при аресте бумаг и документов имеется ряд заявлений на то, как население У[сть]-М[едведицкого] округа, гонимое голодом, вынуждалось ехать в соседний Верхне-Донской округ, где еще в отдаленных станицах и степных хуторах имелись запасы хлеба, с тем чтобы на последнюю рубашку выменять кусок хлеба для пухнущих детей, и как оно там безбожно обиралось. Приемы агентов власти на местах были просты. Если им нужны были вещи, то, не допуская до обмена, они отбирали вещи; если нужен был хлеб, они, дав возможность совершиться обмену, выпускали намеченную жертву в путь, а потом, нагнав, отбирали хлеб.

Страдания и слезы голодных обираемых людей заставили меня поднять этот вопрос на окружной партийной конференции 12.II.1921 г. и всесторонне его осветить, дабы принять какие-нибудь меры и против надвигающегося голода, и против чинимого над голодными людьми произвола, а также и в целях приобретения на весну посевного материала, дабы не повторить осеннего опыта, когда поля остались не обсемененными из-за отсутствия семян.

Предложение мое вызвало горячие споры близоруких политиканов, не замедливших бросить мне обвинение в тенденции к свободной торговле, т.е. чуть ли не в контрреволюции, что заставило меня сделать протест против пристрастного освещения моей мысли. Я думаю, что это зафиксировано протоколом заседания для очередного доноса на крамольные мысли мои.

Отстал ли я тут или забежал, но жизнь показала нам, что и Центральная власть 23.III-21 г. своим декретом о свободном обмене, продаже и покупке стала на ту же точку зрения. И вот за эту прозорливость меня собираются судить. Соввласть фронт принуждения заменила фронтом убеждения, на каком я был так силен (разгром Каледина, Краснова, Врангеля), но стоять в рядах бойцов этого жизненного фронта мне пока не суждено.

Если протестующий гнев т. Стеклова (Правда. № 62) против французской буржуазии, томившей четырех коммунистов в тюрьме 10 месяцев (до туберкулеза) и потом их оправдавшей, помещен не для числа строк в его статье «Обреченный режим», а как глубокий протест возмущенной души, то Вам, Михаил Иванович, будет понятна моя уверенность, моя глубокая надежда, что Советская власть не последует французской буржуазии: не будет томить меня не только 10–12 месяцев (есть в Бутырке примеры), но даже и лишнего дня, и не доведет до медленной голодной смерти, — ведь я тоже коммунист!

Еще раз, повторяя Ваши слова: «Соввласть говорит, что мы должны помогать везде и всюду усталым и истерзанным людям», льщу себя глубокою верою в святость этих слов и хочу думать, что я именно принадлежу к этим усталым и истерзанным в борьбе за Соввласть и на мне, прежде всего, они и должны оправдаться.

Республика Советов и ее мозг — РКП еще далеко не разрешили своей великой задачи. «Новые пути, новые задачи и новые опасности открываются пред Республикой Советов», — говорит т. Красин (Правда. № 62)²³.

И еще раз хочу верить, что, освободив меня от клеветы и тяжкого незаслуженного подозрения, вернув мне вновь доверие, как пред разгромом Врангеля, ВЦИК найдет во мне по-прежнему одного из стойких борцов за Соввласть.

Ведь это испытание для нас, коммунистов, не за горами!

В речи т. Ленина (Правда. № 57): «Оказалось, как оказывалось постоянно во всей истории революции, что движение пошло зигзагами...»²⁴

Острые углы этих зигзагов в 1918–1919 гг. больно резали мою душу за темное, невежественное, но родное мне донское казачество, жестоко обманутое генералами и помещиками, покинутое революционными силами, заплатившее десятками тысяч жизней и полным разорением за свою политическую отсталость, а в 1920–1921 гг. эти углы стали еще больнее резать за судьбу социальной революции при виде страшной экономической разрухи. И теперь, когда всеми осознаны эти острые углы, когда сами вожди открыто признали (в этом, если бы я даже действительно был виноват, мое оправдание!), что мы зашли дальше, чем теоретически и политически было необходимо, когда произнесено, чтобы отстающие успели подойти, а забежавшие вперед не оторвались от широких масс, когда сказано, что мы должны помогать везде и всюду усталым и истерзанным людям, — неужели клевета восторжествует над тем, кто искренно и честно, может быть, спотыкаясь и ошибаясь, отставая и забегая, но шел все к той же одной для коммуниста цели — делу укрепления социальной революции?!

Неужели светлая страница Крымской борьбы, какую вписала 2-я Конная армия в историю революции, должна омрачиться несколькими словами: «Командарм 2-й Конной Миронов погиб голодной смертью в Бутырской тюрьме, оклеветанный провокацией»?!

Да не будет сей позорной страницы на радость битым мной генералам Краснову и Врангелю и Председателю Войскового Круга Харламову.

 

Остаюсь с глубокой верой в Правду бывший командарм 2-й Конной красной коммунист Ф.К. Миронов

 

РГВА. Ф. 246. Оп. 6. Д. 1. Л. 268–273. Автограф Миронова; Л. 209–246. Машинописный экземпляр; ЦА ФСБ РФ. С/д Н-217. Т. 2. Л. 558–566; Т. 7. Л. 133–142. Автографы Миронова.

Назад