Архив Александра Н. Яковлева

Я, нижеподписавшаяся, допрошенная в качестве обвиняемой, показываю¹:

1. Фамилия — Миронова ур. Суетенкова.

2. Имя, отчество — Надежда Васильевна.

3. Возраст — 23 года.

4. Происхождение — из крестьян Рязанской губ., Рязанского у., село Истье, волость не помню.

5. Местожительство — ст. Марганец, Екатеринославской губ.

6. Род занятий — бывш. учительница и сестра милосердия.

7. Семейное положение — замужем за Филиппом Кузьмичем Мироновым, быв. командующим 2-й Конной армией.

8. Имущественное положение — ничего не имею.

9. Партийность — беспартийная.

10. Политические убеждения — сочувствую Советской власти.

11. Образование: общее — среднее; специальное — никакого.

12. Чем занимался и где служил:

а) до войны 1914 г. — училась в гимназии в Москве, в частной гимназии Громылосовой;

б) до февральской революции 1917 г. — учительствовала на ст. Марганец Екатеринославской губ. в Рудничной школе;

в) до Октябрьской революции 1917 г. — там же учительствовала;

г) с Октябрьской революции до ареста — замужем, работала сестрой милосердия и секретарем при муже — командующем 2-й армией.

13. Сведения о прежней судимости — была заложницей в процессе мужа в 1919 г. и освобождена после его помилования.

Показания по существу дела

Степана Васильевича Воропаева я знаю из 23-й дивизии, где он был командиром полка, к мужу в гости не заходил, а видела его только раз после ранения. Еланского не знаю. Ивана Семеновича Кочукова знаю по 23-й див[изии], состоял для поручений при штадиве, в боях трус, человек недалекий, часто находился в обозе, исполнял чисто хозяйственные поручения мужа. Последнего очень любил и предан. Про Голенева слышала только, что он старый боевой товарищ моего мужа. Шкурина Фому Кузьмича знаю из 23-й див[изии], где он был помощником начальника штаба по операт[ивной] части. До ранения. С мужем был в дружеских отношениях и мужа уважал, но в тяжелую для мужа минуту может от него отвернуться, как это было в процессе 1919 г. Голикова Александра Григорьевича знаю с 23-й див[изии], где он был начальником артиллерии. С мужем дружен и постоянно останавливался вместе с нами. На одной же квартире всегда останавливались Кочуков, Шкурин. Голиков человек самостоятельный. Как-то раз он хотел перевестись на службу в армию к мужу, но потом не приехал, — получил назначение куда-то в другое место. Когда муж мой сдавал 23-ю дивизию, то муж командование передал Голикову. Вакулин, ныне поднявший на Дону восстание, служил в 23-й дивизии, лично я его не знала.

Когда мы прибыли на ст. Волноваха, то там первый раз узнала о Вакулинском восстании. Сведения эти были почерпаны из оперативной сводки, там полученной. В разговоре со мною муж мой выразился, что подавлять это восстание военной силой не нужно, а нужно действовать словом. Когда мы подъезжали к ст. Михайловка, то там циркулировали слухи двух направлений: одни говорили, основываясь на воззвании Вакулина, что Миронов и Буденный с ним, а другие говорили, что Миронов против Вакулина. Мой муж популярен на Дону, но со мною никогда не делился тем, что он хочет соединиться с Вакулиным и, приезжая в Михайловскую, кажется, писал воззвание, что он не с Вакулиным.

Могу добавить, что он был очень доволен тем, что его Главком вызывает в Москву, что смывает последнее [подозрение] с процесса 1919 г. Я собиралась в Москве учиться. Со мною муж о том, что будет просить Главкома дать ему назначение на Дон, не говорил, но высказывался, что, может быть, когда вспыхнет война, он опять получит назначение. Может быть, что он этим делился со своим зятем Чернушкиным Арсением Борисовичем, который состоял для поручений при муже и вместе с нами прибыл в Усть-Медведицкую станицу, получив от мужа отпуск на один месяц. Чернушкин ехал к семье под видом болезни, но был ли он на врачебной комиссии или нет, я не знаю. Чернушкин — зять моего мужа. Чернушкин — бывший офицер, возможно, в чине поручика, служил у Краснова и Деникина в белой армии, не знаю, командиром ли полка, стоял на участке против 23-й дивизии и во время отступления деникинской армии остался в Екатеринодаре и потом, на Кубани, уже перешел в корпус мужа. Муж к нему особой привязанности не питал и часто подтрунивал над ним о службе у белых.

Мы на ст. Михайловка приехали 5–7/II-21 г. Муж сейчас же поехал в Усть-Медведицкую с Чернушкиным. Я его ждала к воскресенью, но срочно вернулся 10 февраля, куда его вызвали на партийную окружную конференцию. Вечером он был очень расстроен. За день приходило много посетителей с жалобами и просьбами. Он им говорил, что он, один человек, ничего не может сделать, другим говорил, что вопрос будет им поднят на собрании, а третьим, что возьмет с собой в центр. В пятницу под 11/II мы были в гостях и ночевали у Корнеева Петра Ивановича. Корнеев — его старый знакомый по Михайловке и по 23-й дивизии, где был начальником пулеметной команды, и в процессе 1919 г. Корнеев был в числе 11 чел[овек], приговоренных к расстрелу. Решались ли какие-либо планы, я не слышала, так как провела время у Корнеевой в другой комнате. На второй-третий день конференции, когда его избрали представителем в областную конференцию, то мне сказал, что теперь вместо Москвы придется ехать в Ростов, и был частично доволен.

В воскресенье вечером он передал мне, что получил записку от некоего Бортенко, который его предупредил, что будет арестован, но этому не придавал большого значения, но вечером 13/II в воскресенье пришли двое, вооруженных револьверами, и предъявили ордер не то на обыск, не то на арест. Муж мой возмутился и этих прогнал, но затем явилось много с винтовками и его арестовали.

При предъявлении мне брошюры Кий «Республика Советов», чертежа организации и печати знаю следующее: брошюру я видела во время стоянки на Кубани, про шифр² он мне тоже рассказывал, что для этого нужно пользоваться одинаковыми книгами, но, что шифр³ базируется именно на названной брошюрке, не знала. Чертеж мне показывал тоже на Кубани, объяснив, что этим он пользовался в царское время, и чертеж этот был в чемодане в нескольких экземплярах. Печатал чертеж собственноручно мой муж, но для чего это должно служить впредь, он не говорил, печать он нашел в доме, где мы стояли в Симферополе, и всегда прикладывал эту печать потом к частным письмам. При мне много оттисков на ст. Волноваха сделано не было. Уезжая в Усть-Медведицкую, он взял с собой чемоданы, в коих были те бумаги и печать. Перед отъездом в Усть-Медведицкую и после возвращения оттуда 13/II муж мой мне ничего не говорил об организации какой-то ячейки. Про эту ячейку он мне также не передавал по дороге в Москву уже арестованными.

Организация какого-то контрреволюционного заговора меня поражает и ново для меня. Муж всегда возмущался следующим: реквизициями по принуждению во главе [с] лиц[ами], не знающими местные условия и нравы, и что нужно крестьянству, т.е. казачеству, дать самодеятельность, дать самому отдавать хлеб, так как казаки ему говорили, что они это сами проведут и дадут столько — сколько центр потребует. В партию поступил потому, что пришел к заключению, что пользу можно принести, работая в партийной среде, но не вне ее, возмущался несправедливостью некоторых работников и про центр отзывался, что он не в достаточной степени осведомлен о том, что творится на местах, желая этим выразить, что центр не в достаточной степени интересуется. Я не могу считать себя соучастницей, так как об этой организации ничего не знаю, хотя бы с его, т.е. моего мужа, слов. Соучастницей я могла бы быть в том случае, если им была бы посвящена, так как верю в правоту и честность его стремлений в пользу Советской России...⁴

Со слов моих записано верно: Надежда Миронова⁵.

Допрос снимал состоящий для поручения при ОО ВЧК Банга

ЦА ФСБ РФ. С/д Н-217. Т. 7. Л. 98–101. Автограф Банги.