Архив Александра Н. Яковлева

Все, что имело место на суде и после суда, навсегда останется в моей памяти. И грязный зал отдела снабжения 9-й армии, и подсудимые, и судьи, и публика — все это чрезвычайно характерно для процесса революционного времени. В Балашове, глухом уездном городке, разыгралась трагедия, поразительно глубокая по своему содержанию. Судили «своих», — это чувствовалось всеми. И не мелких преступников-дезертиров, а людей, хорошо известных на Дону, людей, имевших, бесспорно, крупные заслуги перед революцией.

Настоящие строки пишутся через год после суда, но передо мной, как живые, на скамье подсудимых сидят Миронов и его товарищи. Грязные, плохо одетые, усталые, они одним внешним видом своим говорили: что преступный поход обошелся им недешево. Добросовестность требует признать, что подавленное настроение подсудимых объяснялось не боязнью перед приговором, а моральным состоянием. Уже во время следствия выяснилось, что все без исключения подсудимые, поставленные перед необходимостью оправдать или по крайней мере идейно отстоять свои поступки, не в состоянии этого сделать. Они уже поняли, что выступление их носило столь бессмысленный характер, что сколько-нибудь разумно объяснить его невозможно. Было ясно, что перед нами одно из тех характерных проявлений нашей русской жизни, когда один неуравновешенный человек с путаной головой может устроить кровавую кутерьму и вовлечь в нее сотни лиц, которые потом только на скамье подсудимых начинают отдавать себе отчет в содеянном.

Взять хотя бы Миронова. Из всех только он один политически что-нибудь представляет. Только он знал (или по крайней мере ему казалось, что он знал) чего он хочет. В его голове созрела мысль о третьем пути развития революции. Он безусловный враг Деникина. В коммунизме же для него чужда идеология городского рабочего. В нем сидит крестьянин-середняк, полусоциалист, полуанархист, полубуржуйчик. Если к этому прибавить, что он бывший начальник 23-й дивизии, соперник Киквидзе по партизанщине и кустарничеству, то картина будет ясна.

Об остальных можно сказать только одно. Это были настоящие сторонники Советской власти, пролившие немало своей и чужой крови для защиты революции, но столь мало развитые, что только на собственном опыте они должны были учиться тому, чего не надо делать.

Для всех же них суд был университетом ускоренного типа, после которого они снова вступили в жизнь обновленными и поумневшими. С большинством из них я встречался после суда по работе и поэтому могу фактами подтвердить сказанное.

«Казак-бедняк», «сын бедного казака», «казак станицы такой-то», «семья вырезана белыми», «отец повешен Деникиным» — вот характерные ответы подсудимых на вопросы о социальном и семейном положении. Каждый штришок, каждая мелочь говорили здесь о жесточайшей гражданской войне на Дону, о ее знойности.

«Я уговорил перейти на сторону советских войск 18 казачьих полков Краснова», — показывает подсудимый Фомин, саженного роста казак, неграмотный, стесняющийся говорить.

«Я взял в плен генерала, но потом сам попал к белым. Били меня так, что я три дня без сознания лежал», — рассказывает Григорьев.

«За дела против Деникина награжден орденом Красного Знамени», — говорит Булаткин.

На суде только один Миронов пытается отстаивать себя и довольно удачно полемизирует со свидетелями обвинения. Правда, он защищается только против тех, кто упрекает его в нечестности, авантюризме, честолюбии. Политически он уже разбит, и это чувствуется в каждом его слове, каждом жесте.

Во время произнесения мной обвинительной речи чувство жалости не покидало меня. Мне было трудно обвинять этих людей и вести их к смерти. С другой стороны, было ясно, что шутить с революцией тоже нельзя позволить. Надо было на деле Миронова показать Дону, что всякая средняя линия в 1919 г. осенью бессмысленна, [а] фронту — что кустарничеству пришел конец. Для этого надо было быть беспощадным. Во время перерыва кто-то из товарищей подошел ко мне и сказал: «Правда ли, они похожи на жирондистов?» «Да, только на жирондистов Хоперского и Усть-Медведицкого округов», — ответил я, и грустные мысли о нашей Жиронде и Вандее неотразимо лезли в мозг.

Тяжело было сидеть в зале во время последнего слова подсудимых. Большинство просило о снисхождении и заканчивало свои речи возгласами в честь Советской власти и нашей партии. Только один Дронов выразил готовность умереть и закончил речь словами: «Если обвинитель все же требует для меня смерти, то я согласен».

Приговор был выслушан спокойно. Только один Корнеев упал на скамью. От имени приговоренных Миронов попросил бумаги и чернил и разрешения провести последние сутки всем в одной камере. Все это было разрешено.

На второй день я и весь состав суда решили обратиться в ВЦИК с просьбой о помиловании осужденных. Надо было торопиться, так как надвигалось время приведения приговора в исполнение. Но прежде чем поднять этот вопрос, мы решили обратиться к приговоренным с требованием обязаться честным словом впредь верно и примерно служить Советской власти и революции. Свидание с Мироновым состоялось в канцелярии Балашовской тюрьмы, с остальными — в камере. За ночь Миронов сильно постарел. Когда я ему заявил, что буду ходатайствовать о помиловании, старик не выдержал и зарыдал. Старому солдату было легче проститься с жизнью, чем вернуться к ней.

Когда мы подходили к камере остальных, то там прекратилось пение какой-то революционной песни. Мы вошли, кто-то из заключенных крикнул: «встать», «смирно». Люди повскакали с пола. Когда мы сообщили о цели нашего прихода, радостное возбуждение было велико. «На Деникина! Да здравствует Советская власть!» — заполнили камеру.

Люди радовались возможности продолжать жить и бороться.

Остальное известно. Почти все мироновцы, не исключая и самого Миронова, служат в Красной Армии. Для всех них балашовские дни были суровой школой, в которой они учились уважать революцию и ее законы.

Вместе с Мироновым я боролся с Врангелем. Зимой 1921 г., по сведениям, имеющимся у меня, он был арестован по делу организации восстания на Дону и расстрелян. Балашовские дни оказались только эпизодом в карьере Миронова. Властолюбие и авантюризм сделали свое.

РГВА. Ф. 246. Оп. 6. Д. 1. Л. 28–29. Машинописный экземпляр с правкой автора.

Опубликовано: Смилга И.Т. Военные очерки. М.: Экватор, 1923. С. 84–85.