Архив Александра Н. Яковлева

Первый день — 5 октября.

 

Состав суда.

Большой зал дома большого Камского, там, где прежде помещался Рабочий клуб, переведен наскоро в зал судебного заседания. Обстановка простая. У задней стены простой стол суда, покрытый красным кумачом, за которым сидит председатель Чрезвычайного трибунала т. Полуян и члены: тт. Поспелов и Анисимов. Справа стенографистки, защитник т. Рыбаков (юрисконсульт рабкопа) и подсудимые. Налево — секретари трибунала, у стенки — стол обвинителя т. Смилги (член Реввоенсовета Республики) и стол журналистов.

Публика пропускается в зал по билетам. Уже с 9 час. утра все места заняты. В зале душно. В 11 час. 40 мин. входит суд и вводят подсудимых.

Впереди всех Миронов. Среднего роста, с черной густой бородой и длинными усами. Высокий и умный лоб, живые, выразительные глаза. Несмотря на свои 47 лет, выглядит бодро. Одет в солдатскую шинель, казачьи шаровары, суконную гимнастерку солдатского покроя; на левой стороне значок красного командира. Проходит через зал, расправляя свой длинный ус. Держит себя спокойно, с достоинством.

Миронов — бывший полковник. В 1906 г. уволен с военной службы без права поступления на государственную службу за свою революционную работу, которая, по его словам, выразилась в том, что он провалил в Усть-Медведицком округе мобилизацию казаков для подавления революции. Ездил делегатом в Государственную Думу. Был арестован.

Мобилизованный в 1914 г., он, после гибели сына на фронте, ищет, по его словам, смерти, делается отчаянным, но находит — два чина, золотое оружие и представляется в полковники.

После Февральской революции принимает живейшее участие в изгнании из казачьих полков контрреволюционного офицерства. Между прочим, бывший в Балашове при белых начальник гарнизона полковник Моргунов был убран из полка благодаря его, Миронова, стараниям.

После Октябрьской революции мешает Краснову увлечь свой 32-й Донской полк и уводит его из Аккермана.

В 1918 г. организует для борьбы с Красновым отряд, который переформирован в 23-ю дивизию. Миронова назначают начальником этой дивизии. В этом году Миронов отзывается в центр и назначается командующим армией на Западный фронт.

После падения Балашова ему поручается формирование Отдельного Донского корпуса из беженцев-казаков. О Миронове все жители нашего уезда знают хорошо.

Остальные подсудимые.

Начальник дивизии Булаткин, учитель, босяк, рядовой казак при старом режиме, прапорщик — после Февральской революции. В красных войсках служил после Октябрьского переворота.

Командир 1-го полка Фомин, казак, старший урядник, в 1918 г. мобилизованный Красновым, руководил восставшими казаками на Дону, когда восставшими полками был захвачен Верхне-Донской округ, где и организована Советская власть. Был военным руководителем. При отступлении с Дона ушел оттуда.

Полковой адъютант Дронов, казак, бывший офицер военного времени. До нынешнего года жил в Киеве. При смене всех шести властей в Киеве оставался делопроизводителем в штабе. Был мобилизован Советской властью и назначен в корпус Миронова.

Комиссар сотни Данилов, музыкант, бывший председатель Казачьего отдела ВЦИК, сочувствовавший коммунистам.

Инструктор для поручений Корнеев — крестьянин Воронежской губ., проживающий в Донской области, в Красной Армии с 1 января 1918 г.

Начальник пулеметной команды 1-го кав. полка Шишов — крестьянин Пензенской губ. С 1 мая 1918 г. поступил добровольцем в Красную Армию.

Командиры сотен Иголкин, Хорошеньков. Последний принимал участие в Октябрьском перевороте в Петрограде.

Объедков, рядовой красноармеец, 10 сентября назначен командиром пулеметного взвода.

Федосов — командир 4-й сотни 1-го кав. полка.

Дородников — старшина комендантской команды. В Красной Армии с июня 1918 г.

Григорьев — крестьянин Воронежской губ. Рядовой красноармеец комендантской команды.

Командир полка Праздников — сапожник, поручик царской службы; был ранен во время движения мироновского отряда на фронт. В настоящее время находится на излечении в госпитале.

Матвеенко, бывший офицер, окончил Петроградское кавалерийское училище, начальник штаба дивизии.

Изварин, казак, монтер, коммунист.

Все подсудимые, за исключением Изварина и Данилова, — беспартийные.

Кроме перечисленных, обвиняются все красноармейцы комендантской команды и корпуса Миронова.

Вина подсудимых.

Все они обвиняются в открытом восстании против военной власти Советской Республики, в антипатии против государственной власти в лице партии коммунистов, в вооруженных столкновениях с советскими войсками, в порче военных телефонных проводов, в расхищении народного имущества и т.д.

За что судят Миронова.

Миронову предъявляются обвинения:

в неоднократных выступлениях на митинге в Саранске, а также в пути следования из Саранска к месту расположения 23-й дивизии с открытой агитацией против существующей Советской власти, с открытыми устными призывами свергнуть Совет Народных Комиссаров, причем в своей агитации Миронов пользовался разжиганием национальной розни, называя нынешнее правительство жидо-коммунистическим, употребляя также те приемы против вождей Красной Армии в лице т. Троцкого;

в устройстве собрания в Саранске 22 августа 1919 г. без ведома реввоенсовета корпуса, на котором заявил, что самовольно выступает на фронт, призвал к тому же всех красноармейцев, поименно опрашивая по этому вопросу командиров, а в заключение объявил арестованными присутствующих на митинге коммунистов, что перед этим, 14 августа, он арестовал двух коммунистов Букатина и Лисина, подготовлявших якобы покушение на его жизнь, и взял их затем с собой в поход в качестве заложников, заявив, что при первом выстреле со стороны коммунистов эти заложники будут расстреляны;

в выпуске печатных и письменных воззваний, в которых он открыто призывает свергнуть настоящую Советскую власть и открыто заявляет, что поднял бунт против существующей Советской власти, приглашая к себе на службу всех дезертиров;

в издании приказа о выступлении из Саранска после того, как ему такое выступление Реввоенсоветом Республики было безусловно воспрещено; в проведении 24 августа этого приказа в исполнение при безусловном знании, что он в этом случае объявляется вне закона;

в расхищении народного имущества, выразившемся в безотчетном расходовании принадлежащих государству денежных сумм и запасов продовольствия;

в вооруженных стычках во время пути следования из Саранска к месту расположения 23-й дивизии с советскими войсками, причем с той и с другой стороны были убитые и раненые; и в порче телефонных проводов во время этого следования;

в попытке к бегству во время задержания его и его отряда красноармейцами корпуса под командой т. Буденного.

Вина остальных подсудимых.

Остальные подсудимые обвиняются в исполнении преступных приказаний объявленного вне закона Миронова, который не понуждал их к этому силой оружия, и в исполнении командных и штабных должностей. В частности, Булаткин и Фомин обвиняются в добровольном согласии идти с Мироновым, публично заявленным 22 августа на митинге в Саранске, и в участии в стычках с верными советскому правительству войсками. Кроме того, Булаткину предъявлено обвинение в написании к Буденному с предупреждением о выступлении Миронова и с попыткой склонения Буденного на сторону Миронова письма, в котором Булаткин называет Миронова вождем мировой революции¹. В написании к Буденному 13 сентября письма с просьбой не арестовывать Миронова и в попытке Булаткина при задержании красноармейцами корпуса Буденного к бегству.

Григорьев, кроме общего обвинения, еще обвиняется в ложном доносе на коммунистов Лисина и Букатина о намерении их убить Миронова.

Опрос подсудимых.

Никто из подсудимых, за исключением Миронова, виновным себя не признает. Почти все говорят, что они верили Миронову, шли на фронт сражаться против Деникина; против Советской власти не восставали, а защищают ее уже более года.

— Но кому Вы больше верили, — спрашивает обвинитель, — Советской власти или Миронову?

Признание Миронова.

Миронов признает себя виновным во всем, за исключением обвинения в растрате.

— Очень много сделано мною ошибок, которые при прямом значении принесли много вреда Советской власти, — говорит Миронов.

Но свои действия Миронов оправдывает чистым, святым желанием спасти фронт после прорыва Мамонтова.

— Я увидел, как специалист, что задача Деникина — разбить нашу армию. Я бросился спасать фронт. Глубоко был убежден, что своим появлением я спасу фронт, а победителя не судят.

Так Миронов объясняет свой тяжкий воинский грех неисполнения приказа высшего начальства, благодаря которому, как он сам говорит, и нашему фронту и Советской власти было принесено много вреда, была пролита лишняя кровь, несколько десятков верных Советской власти красноармейцев потеряли свою жизнь.

Далее Миронов говорит о своей надежде, что его понимают и за контрреволюционера не считают, что-де не думал о свержении Советской власти, а только искал способов объединить крестьян, рабочих и казаков для общей решительной борьбы с Деникиным. Случайно ему попалась программа эсеров-максималистов, прочитав которую, он увидел, что по своим политическим убеждениям он максималист. Программу максималистов Миронов и положил в основу своей декларации². Но использовать эту декларацию Миронов хотел, по его словам, только при гибели фронта и Советской власти для объединения народных масс для новой борьбы с контрреволюцией и создания вновь Советской власти, но без Совета Народных Комиссаров, к свержению которого он и призывал, считая вполне достаточным и од[ного] ВЦИК.

В своем объявлении Миронов говорит, что создавшаяся вокруг него атмосфера недоверия, доносов так расшатала его нервы, что он стал просто вещью. Поэтому он и не поехал в Пензу, куда его вызвал член Реввоенсовета Республики т. Смилга, хотя сам уже заказал паровоз для поездки туда.

Я, говорит Миронов, не хочу повлиять на суд...³ я хочу чистым уйти от жизни к смерти.

Перед Мироновым лежит целая тетрадь записок, в которую он часто заглядывал и давал новые заметки.

Показания Булаткина.

Булаткин в своем показании говорит, что в корпус он прибыл за 10 дней до восстания. Разобраться во всем не мог, но видел разлад между Мироновым и политработниками, в котором обе стороны были виноваты.

Обещание идти на фронт до объявления Миронова вне закона, ушел с Мироновым с единственной целью: не допустить измены со стороны Миронова, предполагая последнего застрелить, кроме того, как солдат, он считал трусостью и преступлением бросать своих обманутых боевых товарищей, которых Булаткин предполагал уберечь от измены.

О намерении Миронова выступить за несколько дней до этого выступления знали политработники. Но никто мер особенных не принимал. Мало того, заведующий политотделом т. Скалов распрощался с Мироновым тепло — за руку.

Письма свои к Буденному Булаткин объявляет тактическим шагом, который должен был завоевать доверие Миронова. Эти письма, имея полную возможность отправить к Буденному, Булаткин их не отправил.

Оглашение писем приводит Булаткина в маленькое замешательство. В первом письме Булаткин пишет о «недостающих событиях», «кто честен, тот восстанет». Письмо заканчивается словами: «Целую тебя, может быть, в последний раз».

— За правду, — говорит Булаткин суду, — за народ всегда и при всяких условиях можно и должно восстать.

Многое в письме Булаткин не признает своим, также и слов, что Миронов — вождь революции.

— Для меня, — резко говорит Булаткин, — Миронов такой же вождь, как я — Папа Римский.

Миронов, признавая, что он исправил письма и сделал некоторые вставки, со спокойной улыбкой говорит:

— Что полководец я хороший, то с этим согласится и Краснов, но что пророк — то это для меня новость. Я говорил всем, что принуждены будем выступить для спасения фронта революционным путем.

О стычках с советскими войсками Булаткин и Миронов заявляют, что они принимали все меры к избежанию этих стычек. И только навязчивое преследование Черемушкина, от которого они хотели уйти, но не могли, заставило их принять бой.

В своих показаниях Булаткин начинает всю вину сваливать на Миронова, последний на это ответил: «Все припоминая помню, я умолчу и скажу, что я один во всем виноват», — и бросил с чувством карандаш на бумагу.

Показания остальных подсудимых.

Все остальные подсудимые виновными себя не признают, некоторые из них сознавали, что дело неладно. Но, как Корнеев, думали, что, придя на фронт, они вольются в ряды Красной Армии и получат оправдание. Почти все подсудимые настолько неразвиты, что не понимали, что такое вне закона.

— Мы, люди темные, — говорят они. — В политике не разбираемся. Но знаем, где фронт трудящихся, где Деникина.

Все они говорят, что верили Миронову.

Интересное показание Дронова. По его словам, Миронов предполагал, освободив Дон от Деникина, созвать в первом крупном центре съезд казачий и образовать на основах самобытности и особенности казачества Донскую Федеративную Советскую Республику, наподобие Украины, — часть единой целой Российской Советской Республики.

Впечатление от допроса подсудимых.

Допрос подсудимых окончен. Несмотря на умелое, подкупающее мнение публики поведение на суде Миронова и остальных подсудимых, всем видно, что цель Миронова — добиться некоторого изменения государственного строя. Это особенно видно из выдержек из воззваний Миронова, которые оглашает председатель Чрезвычайного трибунала т. Полуян. В этих воззваниях Миронов призывает к свержению и уничтожению империалистов, на митингах он говорит, что будет удобрять землю коммунистами ради настоящего человечества.

На суде Миронов дает путаные объяснения, говоря, что это нужно понимать с оговоркой, что он неправильно выразился.

Отвратительное впечатление оставило после себя показание Булаткина, который старался всю вину свалить на Миронова, с которым он, Булаткин, пошел лишь для того, чтобы убить изменника Миронова. И когда были оглашены письма Булаткина к Буденному, в которых Булаткин называет Миронова пророком, вождем мировой революции и говорит о нарастающих событиях, то Булаткин растерялся, смутился.

Оглашение письма было для него неожиданностью, — по его словам, он уничтожил это письмо; Миронов же черновик этого письма подшил к делу. И когда в Суре у Миронова был отбит обоз, то в обозе оказался и архив Миронова. Таким образом, многое тайное стало явным.

Показания свидетелей.

Перед судом проходит ряд свидетелей: здесь и политработники, и командующий состав, и рядовые красноармейцы — казаки. Из показаний свидетелей видно, что Миронов на митинге 24 августа называл этот день историческим. Грозил смести Пензу с лица земли. Называл Ленина и Троцкого негодяями и говорил, что их нужно смести с лица земли.

— Мы идем, — закончил Миронов свою речь на митинге, — на жидовско-коммунистический фронт, назад поздно. Вперед, пощады нет! (Показания Лисина.)

Когда кто-то из казаков, присутствовавших на митинге, попросил заведующего политотделом корпуса т. Скалова повлиять на Миронова, чтобы отговорить его от безумного и безрассудного плана, то Миронов крикнул: «Трусы! Оставайтесь! Мне трусы не нужны».

Вообще Миронов на устраиваемых им митингах не давал говорить политработникам и коммунистам, которых он обрывал фразой: «Довольно агитировать моих казаков! Разговоры кончены, мы теперь с вами враги!»

Кроме того, Миронов мешал и партийной работе в корпусе. Когда коммунисты призывали красноармейцев вступать в партию, Миронов говорил красноармейцам: «Я несколько лет воюю, а беспартийный. Надеюсь, и вы будете такими же».

Интересно поведение Булаткина. Он идет вместе с т. Скаловым уговорить Миронова не выступать, сам еще не решил: выступит ли вместе с Мироновым, или пустит себе пулю в лоб. (Показание Соколова.) Другому же свидетелю Булаткин говорит: «Нам разрешение Реввоенсовета не нужно. У нас есть Миронов!..» (Показание Болдырева.)

Показания т. Ларина.

Из свидетельских показаний интересны показания помощника заведующего политотделом корпуса т. Ларина и командира 4-й сотни 2-го полка т. Моисеева — казака, коммуниста. В своем показании т. Ларин говорит о социальных программах мироновщины. Казачество, как масса мелкобуржуазная, не могло слиться ни с одной из ведущих сторон: с рабочим классом или буржуазией. Казачество ищет среднего пути. Когда на Дону появился Каледин и др., то это сразу стало заметно. Появился Смирнов, а впоследствии Голубов, которые призывали казачество не пускать на Дон ни кадетов, ни большевиков. С контрреволюцией бороться без помощи красноармейцев, а своими казачьими силами. Голубовщина впоследствии вылилась в контрреволюцию. Эта «самобытность» у казачества осталась и после голубовщины.

Вместо Голубова появляется Миронов, который отпускает взятых в плен казаков по домам с оружием, ведет среди казаков антикоммунистическую пропаганду.

— Уже в прошлом году, — говорит свидетель, — видно было, что Миронов должен восстать.

Приняв же во внимание место, где формировал Миронов корпус, и казачий состав этого корпуса, сплошь да рядом контрреволюционный до такой степени, что сам Миронов принужден был обезоружить один полк — можно было определенно сказать, что восстание должно произойти в Саранске. Прорыв Мамонтова, ухудшивший положение Советской России, был весьма выгодным моментом для восстания. Но Миронов понимал, что он будет опаснее на фронте, там с ним будут считаться. Поэтому он двинулся на фронт.

Показания Моисеева.

Свидетели говорили, что Миронов на митингах говорил казакам, что Советская власть срезает у казаков лампасы, станицы переименовывает в волости, округа в уезды, вообще хочет уничтожить казачество. А чтобы казаки не видели этого, то Ленин предлагает Макарову, комиссару Казачьего отдела ВЦИК, писать различные воззвания.

На митинге, перед выступлением Миронов говорит казакам, что есть птица лебедь, которая перед смертью поет: «Вот и я пою свою лебединую песню. Понимаете?» Когда свидетель выступил на митинге против Миронова, то казаки не давали ему говорить, и сам Миронов приказал ему замолчать, пользуясь своей властью командира корпуса.

Заседание суда в первый день закрылось в 1 час 20 мин. ночи.

 

Второй день — 6 октября

 

Второй день суда открывается в 11 час. чтением показаний отсутствующих обвиняемых: Праздникова, раненого в походе и находящегося в госпитале, Изварина и Матвеенко, заключенных в Пензенскую тюрьму.

Миронов по поводу этих показаний делает заявление, что он в пути никого не задерживал, не грозил расстрелом Праздникову, как это последний показывает.

Оглашение документов.

После этого суд оглашает письмо Миронова к т. Ленину от 24 июня. В этом письме Миронов высказывает свой взгляд на социальную революцию. Говорит о необходимости принять политику и о неизбежности, окончив войну с Красновым, начать ее с коммунистами.

По окончании чтения письма Миронова к т. Ленину суд допрашивает пятерых казаков, свидетелей, которые показывают, что Миронов выступал против лжекоммунистов, употребляя слово «жиды», призывал в свой отряд дезертиров, говоря, что с ними он создаст силу, которая разобьет Деникина.

Затем суд оглашает еще ряд документов: декларацию Миронова, приказ по Донскому корпусу и письмо к Шкурину от 15 августа⁴. В декларации Миронов говорит о зверствах коммунистов, призывает к свержению Советской власти, которая не нравится крестьянам, казакам и т.д. Свою декларацию беспартийный Миронов оканчивает призывом вступить в новую партию, какую-то «трудовую-крестьянско-казачью» и пр. В своем приказе он говорит о выступлении на фронт и повторяет часть [того], что сказано в декларации.

Интересно письмо к Шкурину. В нем Миронов жалуется, что его «не вошь грызет, а гнида». В этом письме он повторяет часть своей декларации, о зверствах коммунистов, намеревающихся якобы истребить казачество. Из письма видно, что «верные друзья» Миронова подбирают ему верных людей, которые, как Корнеев и прочие, присланы из 23-й дивизии для охраны «батьки».

Потом оглашается разговор Миронова по прямому проводу с штабом Восточного фронта. В этом разговоре Миронов грозит, требует:

— Я создал свой красный фронт против Деникина и коммунистов.

— Настроение крестьян таково, что достаточно искры, чтобы вспыхнуло восстание.

— Пусть знают, кого ждет фронт — меня или коммунистов.

Показание представителей Казачьего отдела ВЦИК.

Ввиду обширности показаний свидетелей трибунал решает остальных свидетелей не допрашивать. По просьбе Миронова допрашиваются присутствующие на суде представители Казачьего отдела ВЦИК тт. Степанов и Макаров.

Тов. Степанов говорит, что Миронов произвел на него впечатление контрреволюционера. О таком впечатлении т. Степанов доложил в центре. Решено было отозвать Миронова в центр, кооптировать его в Казачий отдел и воспитать политически. Но Миронов не вступил в партию.

Тов. Макаров говорит, что Миронов произвел на него впечатление политического младенца, который во многих вещах разобраться не может, задает вопрос Миронову.

— Явился ли бы он в Москву по вызову Казачьего отдела?

Миронов отвечает утвердительно.

— А не называли ли вы Казачий отдел собачьим отделом и червообразным отростком слепой кишки? — задает вопрос председатель трибунала т. Полуян. Миронов смущен и говорит — возможно.

Председатель оглашает доклад Миронова в Казачий отдел, в котором Миронов жалуется, что формирование корпуса тормозится, просит ускорить присылку обмундирования и прислать ему казачьи штаны. — Хочу умереть в казачьих штанах, — заканчивает свой доклад Миронов⁵.

Председатель суда указывал на то, что в корпусе совершались большие преступления, как арест комиссаров. Задает вопрос Миронову, не явились ли эти аресты результатом пропаганды Миронова.

Миронов отвечает молчанием.

Объявляется перерыв до 6 час. вечера.

Речь обвинителя т. Смилги.

В 7 час. вечера 6 октября обвинитель т. Смилга начал свою речь словами: «Я обвиняю бывшего казачьего полковника Миронова и его помощников в том, что, когда Советская власть находилась в борьбе с Деникиным, он ударил в тыл советским войскам».

Далее обвинитель говорит о том, как он вел переговоры с Мироновым не осложнять своим выступлением положение фронта. Указано было Миронову на прорыв Мамонтова. И все же Миронов ушел из Саранска вместе со своим корпусом, заставив Советскую власть снимать с фронта войска для усмирения бунтаря.

— Он, Миронов, знал, — говорит обвинитель, — что за такие действия солдаты, простые красноармейцы, подлежат расстрелу.

Обвинитель переходит к характеристике каждого обвиняемого.

Миронов. Здесь на суде скромен. Он раскаивается, говорит, что человек он неуравновешенный, что его попутал бес. Но на самом деле было не так. Когда Миронов выступал, то он вообразил себя вторым Гарибальди, спасителем Советской власти. Тогда он угрожал, он требовал, он считал себя пророком, вождем.

— Но вот мы видим, что перед нами не орел, а селезень, — говорит обвинитель.

Булаткин. Он крайне труслив. Жалкий слюнтяй, незнающий к какому берегу пристать. Он называет себя сочувствующим коммунистической партии.

— В симпатиях таких людей никогда не нуждалась компартия и впредь нуждаться не будет, — говорит обвинитель.

Дронов. Настоящий «военспец», по словам обвинителя, при всех властях в Киеве оставшийся на штабных должностях. Он не может быть той божьей коровкой и скромницей, какой себя выдает на суде. Это наследник Миронова, который должен был бы взять в руки разбушевавшиеся массы и передать их Деникину.

Свою речь обвинитель заканчивает требованием для всех подсудимых высшей меры наказания — расстрела, для комендантской команды — расстрела по списку через десятого и для остальных красноармейцев расстрела по списку через двенадцатого.

Речь защитника.

Свою речь защитник построил на том, что обвиняемые совершили дезертирство, но не с фронта, а на фронт, с целью поддержать своих товарищей, быть в трудную минуту в рядах защитников. Перечисляя заслуги Миронова и остальных подсудимых, защитник просит суд помиловать их.

Последние слова подсудимого.

Миронов говорит, что это последнее слово, его исповедь, в которой он суду и рассказывает о всей своей жизни. Подробно Миронов останавливается на своих военных заслугах. Речь свою Миронов заканчивает словами:

— Жизнь без доверия Советской власти мне не интересна. Да здравствует коммуна и коммунисты!

Все остальные подсудимые, упоминая о своих заслугах, ранах и говоря, что в политике они не разбираются, просят снисхождения. Все они заканчивают свою речь словами: «Да здравствует Советская власть и идеи коммунизма!»

Короткую, но сильную речь произнес Дронов. Он говорит, что он не деникинец. Служил при всех правительствах потому, что всякая власть первым приказом регистрировала всех офицеров, вторым призывала их на службу. Имея полную возможность и при Советской власти устроиться в штабах, подсудимый все же ушел на фронт.

— Но если необходимо то строгое наказание, которое обвинитель требует для меня, то я согласен на это.

В 12 час. ночи трибунал уходит на совещание.

В 3 час. 40 мин. объявляется приговор.

 

Красный пахарь. Газета Балашовского Совета рабочих, красноармейских и крестьянских депутатов. 1919. 8 октября. № 201; 9 октября. № 202; 12 октября. № 204; 15 октября. № 206.

Назад