23.04.2008

Егор Гайдар. Парадоксы истории

Егор Тимурович Гайдар, доктор экономических наук, профессор, директор Института экономики переходного периода (ИЭПП).

На протяжении последних десятилетий своего существования советское руководство при подборе руководящих кадров последовательно проводило линию антиинтеллектуализма. Те, кто отвечал за кадровую политику, относились с недоверием к выходцам из столиц, нестоличных университетских центров. В составе руководства партии последовательно росла доля выходцев из деревни с невысоким уровнем образования.

Однако за все приходится платить. Если так строить систему управления, она рано или поздно начнет давать сбои, в том числе и в кадровой работе. И тому есть два очевидных примера: Борис Николаевич Ельцин и Александр Николаевич Яковлев. Борис Николаевич как-то сказал мне, что сам не понимает, как партийное руководство могло не оценить связанную с ним угрозу стабильности режима. Действительно, чтобы пустить в политику прирожденного харизматика, способного получить 90% голосов в свою поддержку в столице империи при противостоянии всей ее административной машины, сознание тех, кто принимает кадровые решения, должно быть замутненным.

В случае с Александром Николаевичем масштабы ошибки, допущенной советскими кадровиками, сопоставимы. Действительно, как можно было ставить во главе партийно-пропагандистского аппарата человека, который напишет такие строки: «Авторитарное сознание – болезнь заразная. Но, пожалуй, никто не подпадал под него столь сильно и с такой субъективной готовностью, даже мазохизмом, как интеллигенция. Российская интеллигенция была не просто крайне малочисленна для столь обширной державы. Она в значительной ее части была маргинальным сословием. Разночинцы – вот кто составлял к концу XIX века ее ядро. Люди недостаточно богатые, с трудом получавшие образование, практически лишенные по царской сословной системе тех гражданских и личных прав, которые бы соответствовали их интеллектуальному и образовательному уровню, их кругозору и социальным притязаниям. Люди очень часто с тяжелейшей личной судьбой, находившиеся в полной и унизительной зависимости практически от любого чиновника. Нахлебавшись унижений и страданий, они хорошо понимали и положение простого люда. В их умах и сердцах даже не было места попыткам понять ту власть, что удерживала в стране подобные порядки». Конечно, мировоззрение Яковлева, как и всех нормальных людей, со временем трансформировалось. Но суть его взгляда на мир, Россию, как мне кажется, эти строки отражают точно.

Как пишет сам Александр Николаевич, человек хорошо осведомленный о процессе принятия решений, в позднесоветские годы ни одного назначения руководителя высокого уровня не могло быть без согласования с КГБ. Между тем на ключевых постах, связанных с партийной пропагандой, а затем и с выработкой внутренней и внешней политики, оказался человек, по своим убеждениям абсолютно чуждый системе тоталитарной власти, сформированной в СССР, и понимающий ее полную нежизнеспособность. Такой ошибки, конечно, ему простить не могли. Отсюда нескончаемый поток инсинуаций, которые в последние годы трепали даже его крепкие нервы.

В конце 1980-х годов, когда он ближе всего находился к рычагам управления страной, судьба Советского Союза была предрешена. Цены на нефть упали в 4 раза. Советское руководство было не способно адаптироваться к изменившимся условиям внешней торговли. В итоге СССР быстро наращивал долги, а потом обанкротился. Одним из принципиальных вопросов, связанных с этой катастрофой, было то, какую же волну насилия, похожую на ту, которая поднялась после краха царского режима в феврале 1917 года, породит крушение советской экономики, политического режима. Александр Николаевич был среди тех, кто последовательно и энергично проводил такую политику, чтобы при всей драматичности происходивших событий сделать все возможное во избежание кровавой развязки.

Когда рушится режим, развитие событий часто определяется не неделями и месяцами, а часами. 27 февраля 1917 года почти сразу после начала солдатского бунта были сожжены здания министерства внутренних дел, охранного отделения. И нетрудно догадаться, кто больше других был заинтересован в уничтожении их архивов.

После провала ГКЧП власть рухнула. 22 августа 1991 в Москве ее (как и вечером 27 февраля 1917 года в Петрограде) уже не существовало. Помню этот день, знаю связанные с ним опасности. Восторженная толпа вышла на улицу праздновать падение опостылевшего, ненавистного режима. Это сейчас, по прошествии многих лет, люди забыли о том, как они относились к коммунистическим властям в начале 1990-х годов. Тогда же они знали это хорошо. Толпа была огромная, точно оценить число участников было сложно, на мой взгляд, 100–200 тысяч человек. Причем эта толпа отличалась от той, которая вечером 20 августа пришла к Белому дому: 20-го люди приходили, чтобы при необходимости отдать жизнь за свободу, 22-го – чтобы отпраздновать крах ненавистного режима. В подобной ситуации всегда велик риск неконтролируемого и страшного по своим последствиям насилия.

В здании на Лубянке в это время сотрудникам раздавали гранаты, готовили к стрельбе счетверенные пулеметы. Если бы кто-то из тех, кто способен быть лидером толпы, крикнул в тот момент, что надо взять здание КГБ, неминуемо возникла бы кровавая каша. И закончилось бы все тем, что стрельба из танков в центре Москвы началась бы не 4 октября 1993 года, а 22 августа 1991 года. Причем выстрелы велись бы не по Белому дому, а по зданию на Лубянке. До сих пор удивляюсь тому, как удалось избежать подобного развития событий.

Вот как описывает эти минуты Александр Николаевич Яковлев: «В бурные дни августа 1991 года (во время антигосударственного мятежа большевиков) я выступал на митингах, в том числе и на Лубянке. Психологически это были необыкновенные дни. Толпа на Лубянке была огромная. Что бы я ни сказал, толпа ревела, гремела аплодисментами. Кожей ощутил, что наступает критическая минута. Задай я только вопрос, вроде того, а почему, мол, друзья мои, никто не аплодирует в здании за моей спиной и, мол, любопытно, что они там делают, – случилось бы непоправимое. Я понял, что взвинченных и готовых к любому действию людей надо уводить с площади, и как можно скорее. Быстро спустился вниз и пошел в сторону Манежной площади. Меня подняли на руки, я барахтался – наверное, до этого только мать держала меня на руках да еще медицинские сестры в госпитале во время войны – и так несли до поворота на Тверскую улицу. Милиция была в растерянности, увидев массу людей, заполнившую улицу. Меня проводили до здания Моссовета. До сих пор уверен, что, не уведи я людей с площади именно в тот момент, трагедия была бы неминуема. Толпа ринулась бы громить здание КГБ».

Да, тогда усилиями Александра Николаевича, усилиями еще нескольких человек, способных повлиять на происходившее на улице, удалось предотвратить трагедию, переключить внимание с попытки штурма штаб-квартиры КГБ на невинный эпизод сноса памятника Феликсу Дзержинскому. Это было важно, чтобы придать в максимально возможной степени ненасильственный характер развитию событий в России.

В нашей стране мало учреждений, где бы Александра Николаевича Яковлева ненавидели столь интенсивно, как в известном доме на Лубянской площади. На нем сейчас есть памятная доска в честь человека, с которым у Александра Николаевича Яковлева были непростые отношения, – Юрия Владимировича Андропова. Что ж, иногда история парадоксальна. Если бы не Александр Николаевич, думаю, вешать доску было бы некуда.


Назад