18.06.2001

Подстреленный на лету: Памяти Анатолия Собчака

18 июня 2001 г.

Так распорядилась судьба, а скорее всего, не только судьба, что Анатолий Собчак ушел от нас в самое крутое, переломное время, когда эпоха Ельцина доживала последние недели, а время Путина еще только высвечивалось в мареве властных интриг.

Не могу точно судить, кому конкретно потребовалась его смерть. Как не могу ответить на вопрос, почему Анатолий Собчак был поставлен властью перед необходимостью временно уехать из страны, чтобы где-то издалека, а не вблизи, наблюдать все перипетии, прыжки, зигзаги и капризы политической жизни.

Впрочем, совестливые и бескомпромиссные люди всегда расплачиваются особенно тяжело.

Я встречался с ним в изгнании. Он жадно и долго говорил о своей горечи, о том, что идеи свободы, начатые перестроечными процессами, как бы уплывают в осенний туман. И как ни пытался он скрасить свои размышления тем, что пишет книгу, раздумывает, вспоминает о том, где допустил ошибки, где людей не рассмотрел как следует, печаль с лица не уходила.

Но с гордостью говорил и о том, что вокруг него быстро подрастает талантливая и многообещающая молодежь, в будущее которой он верит. Говорил о том, как постепенно его мечты о будущем России приходят в противоречие с верховной властью, которая, позабыв, откуда она пришла, и кто отдал в руки этой верховной власти саму власть, изображает из себя нынче базальтовые изваяния, якобы самой историей поставленные на постамент истории.

Я видел и зависть к его успеху. Демократическая Европа поверила Собчаку. Потекли инвестиции. Множились проекты преобразования Питера. Придушенный советской властью город оживал. А это означало, что параллельно, по старой российской привычке, зазмеились интриги, доносы, зависть, нетерпимость. Ему бы похитрить немножко, а он не умел этого делать.

Ему было горько. Душевный надлом, вызванный нетерпимостью, был очевиден. Но наши разговоры, и мы это понимали, ничего не решали, все откладывалось на потом. Договорились, что как только он вернется домой, а он нетерпеливо ждал этого, хотел этого, мечтал об этом, то будем практически обдумывать проблему, как поставить на ноги социал-демократическое движение в России.

Он даже сказал, что у него есть кое-что уже написанное по этому поводу.

Мы вспоминаем Анатолия Собчака. Страшное слово – вспоминаем. А он, может быть, как никто другой из политиков, должен был жить.

Должен был творить. Сама логика событий диктовала стать ему центральной политической фигурой возрождения.

Меня всегда поражала целеустремленность Анатолия. Мы дружили с ним. Хорошо дружили. Он был блестяще образован, это известно, а потому был и прекрасным полемистом, он никогда не покидал поле дискуссий побежденным. У него всегда находились аргументы, которые убивали, убеждали, опрокидывали своим интеллектуализмом.

Но самое существенное, он был умен.

Говорят, что хитрость – это второй ум. Так вот, второго ума, как я уже сказал, у Анатолия не было. Он был доверчивым и бесхитростным. Всегда говорил прямо. Даже своим друзьям, не считаясь с тем, какие чувства это вызовет у них. Однажды где-то в коридоре около каких-то правительственных залов он сказал мне:

– Слушай Александр, а я на тебя жалобу написал.

– О чем же, – спрашиваю.

– Да вот ты неправильно наш канал телевидения передал Москве.

Я говорю ему, что там какие-то у вас непорядки, в том числе и финансовые. Так, говорю, мне доложили. Да нет, это все наговоры.

Особенно памятны мне те великие дни в истории России, когда пришел парламентаризм, заработал Съезд народных депутатов. Бурный, иногда бестолковый, шумливый, ищущий дорогу к восстановлению, возрождению России.

На нем Анатолий Александрович играл одну из ведущих ролей. Ему аплодировали, его освистывали. Он стал фигурой, очень авторитетной для одних и ненавистной для других. Одни от него ждали умного пасторства, в котором нуждалась страна в то время, другие хорошо понимали, что огонь логики и убежденности Собчака несет им поражение, причем поражение исторического масштаба.

Схлестнулись две непримиримые идеи, две программы, два пути развития, две концепции исторического плана: гибели России и возрождения России. А посередине власть, еще остающаяся в руках Политбюро, которое в большинстве своем молилось прошлому, умирало от страха перед будущим. Михаил Сергеевич искал компромиссы. Ортодоксов он не любил, но побаивался. Демократов уважал, но не боялся, а потому относился к ним с некоторой снисходительностью и спокойным убеждением, что они на авантюры не пойдут.

Я знаю от Анатолия, что он и его сподвижники готовы были, я имею в виду мощную Межрегиональную группу, на то, чтобы демократическое направление возглавил Горбачев, но убедить его в этом не могли.

Предгрозовой день 18 августа 1991 года. Звонит мне домой Анатолий Александрович. Говорит, что надо встретиться. Заходи, говорю. Пришел. Начали разговор. Оба понимали, что вот-вот что-то случится. Случится что-то страшное. А что именно, не знали. Не знали и когда стрясется беда. Сетовали на то, что демократические силы пока не готовы к организованному отпору. Надо признать, мы были в некоторой растерянности.

Я дал ему прочитать свою рукопись «Обращения к коммунистам». Он прочитал, сказал одобрительные слова. Выпили пару рюмок коньяка. Ближе к ночи он уехал. А утром – большевистская оккупация Москвы. Анатолий сумел позвонить мне из аэропорта. Сказал:

– Видишь, все случилось по сценарию, о чем мы с тобой вчера говорили.

Я опрашиваю его, что он собирается делать?

– Отвечает:

– Пытаюсь вылететь в Питер и вмешаться в события. Умру, но танков в Питере не будет.

Спросил, выпустят ли тебя?

– Должны выпустить, но есть и запасной вариант.

– Если не улетишь, приезжай ко мне домой, а там будем решать, что делать.

Он улетел. Позвонил мне из Питера и сказал, что ничего московского в его городе не будет, что он договорился с военными, что они на эту авантюру не пойдут. Я сказал им, что если двинется хоть один танк, или одна рота, я подниму Ленинград на отпор контрреволюции.

Действительно, Анатолию Собчаку удалось сделать то, что в значительной степени парализовало мятежников в Москве. Осталась практически одна Москва. А замысел-то был в том, чтобы и Москва и Северная столица приняли в этом активное участие.

Жаль, что московские победители не оценили по достоинству ту роль Анатолия Александровича, которую он сыграл в поражении мятежников, приостановив их действия в Ленинграде.

Я все думаю, а почему же Собчак потерпел поражение на выборах. Мне кажется, он в своих реформах шел дальше, чем Центр. В своих речах и призывах убеждал общественность и правительство быстрее проводить реформы, ибо, как он считал, за нерешенность реформ будет постепенно цепляться вся номенклатура с тем, чтобы погубить сами реформы.

Сначала его слушали, не могли не слушать, а потом стали изображать собчаковские идеи демагогическими, что он куда-то торопит, а торопиться никуда не надо. Он прекрасно понимал, что после поражения мятежа создалась особая ситуация – ситуация возможности быстрого движения вперед. И когда я позвонил ему и спросил, готов ли он войти в Консультативный политический совет при Горбачеве, он охотно согласился, равно как и Гавриил Попов. Они оба понимали, что в данный момент необходимо сохранить союзное государство в том или ином виде на основе общих соглашений, может быть, на основе локальных или конфедеративных, но в любом случае необходимо остановить опасный хаос распада. В этом Совете при Горбачеве Анатолий Александрович принимал самое активное участие. Он упорно настаивал на подписании Указов (а мы подготовили более 16 таких Указов), закрепляющих перестройку и отвечающих той обстановке, которая создалась после поражения вооруженного мятежа.

Я не буду подробно рассказывать, почему всего этого не случилось, но отмечу, что вхождение Собчака и Попова в Совет при Горбачеве отдалило их от Бориса Ельцина. Это было очевидно. Более того, оба ожидали такого исхода.

Но Анатолий Александрович не карьеру строил, а Россию.

Поэтому он смело шел на контакты и с Горбачевым, и с теми, кто не был согласен с теми или другими мерами, которые предпринимались новой властью. В конечном счете, у него не сложилось деловых и честных отношений с Центром. У него была своя позиция – последовательно-демократическая, и он ее пытался отстаивать, не жалея ни сил, ни здоровья.

Он был честен, а наступало время бесчестия.

Конечно, во время выборов он допустил определенные ошибки. Он был слишком уверен в своей победе, не оценил силу сплетен и наветов. Поводы для травли, которой подвергся Анатолий Александрович, были ничтожные, смешные. По сегодняшним дням вообще не стоящие даже упоминания. Но он оказался лишним в той политической элите, которая начала складываться и которая привела к бюрократизации демократии и к сращиванию власти с преступностью. Слона из мухи вырастили уродливого, но большого.

И он беспощадно был выброшен на обочину политики. Особенно неприятно вспоминать, что его предала и определенная часть свободолюбивой общественности и некоторые демократические средства массовой информации. И об этом у меня были разговоры с Анатолием Александровичем.

Я много раз говорил ему:

– Анатолий, не обращай внимания на всякие подлые заметки, статьи явно заказного характера.

Он воспринимал мои слова как товарищеское сочувствие. И продолжал переживать. Что и убавляло силу его сердца. Физически убавляло.

Я бывал у него дома. На его даче. Очень скромной и маленькой. Мы продолжали с ним встречаться и разговаривать, как говорится, по душам, ни в малейшей мере не цензурируя свои высказывания, в том числе и торопливые, может быть, слишком эмоциональные, может быть, безумные.

Последний разговор с Анатолием у нас состоялся в середине декабря, за неделю до его кончины. Он позвонил мне и сказал, что хочет приехать в Москву и встретиться со мной, чтобы обсудить возможности демократического движения. Он говорил, что готов участвовать в создании, расширении движения социальной демократии. Договорились, что он позвонит, когда вылетит из Питера. Я не удержался и спросил его.

– Анатолий, скажи, пожалуйста, о Путине пару слов. Он ответил.

– Вот приеду и обо всем поведаю, а пока скажу, что этот человек не способен на предательство. Все остальное потом, и мы распрощались. Оказалось, навсегда.

И зачем его понесло в этот Калининград? Не знаю. Анатолий Александрович был безмерно нужен России. Особенно сейчас.


Назад