07.04.2005

Выступление на международной конференции «Перестройка для страны и мира: как она видится 20 лет спустя»

Москва, 7 апреля 2005 г.

Уважаемые дамы и господа!

Живем мы в странное время. Его называют то переломным, то переходным, то временем смуты и отката, впрочем, существуют и другие определения. О Реформации в России написаны тысячи страниц, как правдивых, так и спекулятивных. Я и сам немало написал об этом величайшем событии в истории. Новая Россия за очень короткое время шагнула в новую эпоху. Подобного сжатия событий история, на мой взгляд, еще не знала. Опрокинута система ленинско-сталинского фашизма, положено начало построению гражданского общества социального либерализма. Но только начало. Реакция, дождавшись своего часа, снова пытается вернуть общество в стадо с его привычной рабской психологией.

Но не об этом я хочу сегодня сказать. Я хотел бы обратить внимание на парадоксальность оценок событий времен активной Реформации и оценок сегодняшнего состояния общества.

Во-первых, отправной точкой российской демократии некоторыми политиками и политологами считается время после мятежа 1991 года, а события после 1985 года преподносятся как время тоталитаризма. Искусственно и упорно замалчиваются такие основополагающие события Реформации, как гласность и свобода слова, парламентаризм и окончание «холодной войны», десталинизация и прекращение политических репрессий, свобода совести и удаление из Конституции положения о руководящей роли партии, наконец, многопартийность и окончание афганской войны. Но это были реформы, изменившие в основных измерениях характер строя.

Страна двинулась к свободе. Отбросила в сторону уголовные статьи из кодекса советской жизни – о насилии, классовой борьбе, революциях, диктатуре пролетариата. Крушение тоталитарной системы создало условия для строительства демократического, правового либерального общества и государства. Со свободными выборами, парламентаризмом, свободой слова и творчества, с нормальным рынком, без страха перед ядерным противостоянием.

Об этих известных и очевидных вещах я напоминаю, чтобы выразить свою горечь относительно того, как легко сегодня и бесхозяйственно растрачивается накопленный опыт Реформации, разрушается с трудом добытая демократическая система координат, обрезаются еще хилые побеги новых ценностей, как радуются «новому курсу» старые и новые противники демократии. Конечно, курс на «ползучую реставрацию» ложится на удобренную почву. Удобренную главным образом большевистским прошлым. Но не только. Ошибками демократов – тоже.

Во-вторых, стало модой политиков и придворных политологов изображать все тягости, горести и беды народа как следствие перестройки, которая проводилась якобы некомпетентно, с просчетами и прочими огрехами. Все это было, но официальная линия целью своей преследует совсем другое, а именно свалить все ошибки последующих лет на Реформацию. К сожалению, этот штамп действует на людей.

Уместно в этой связи обратить внимание на то обстоятельство, что в дни 20-летия мартовско-апрельской революции мы не услышали ни единого слова по этому поводу со стороны светлейшей власти. Можно подумать, что к власти их привели не процессы демократии, а, например, Сталин, физиономия которого в эти дни не сходит с экранов телевидения. Я не верю в случайности.

И снова жажда авторитаризма, тяга к революционным скачкам, рождающим авантюризм, а вместе с ним – безродного, бездушного чиновника, захватившего, как и в прошлом большевики с карателями, власть в стране. Почему?

На мой взгляд, потому, что Россия находится в состоянии давнего противоборства двух основных тенденций – либерализма и авторитаризма. Причем авторитаризм в той или иной форме постоянно берет верх и держит Россию в нищете и рабстве, а либерализм всегда был преследуем властью. Авторитаризм, по сути своей, объективно всегда исполнял роль «пятой колонны», саботирующей и тормозящей естественный ход исторических событий.

Но почему же все-таки сделан такой выбор? Авторитаризм слаще, ума особого не надо, им болеет Россия уже сотни лет. У нас меньше боятся войн, террора или голода, чем свободы, потому как мы пока не знаем, что это такое. Недаром же в обществе загуляла во время Перестройки присказка: свобода – не масло, на хлеб не намажешь. Иными словами, авторитаризм нам до боли и крови знаком. В общедержавной казарме мы уже жили. И все же, уж коль он снова подобран на кладбище России, стоит сказать о его опасности поподробнее.

В силу многолетних традиций авторитарность в нашей стране перенасыщена психологией нетерпимости и догматизмом, не приемлющими перемен. Отсюда и тоска по Ленину, Сталину, Андропову, и возврат к старому гимну, и новая цензура, и активность льстецов, и предложение восстановить памятник Дзержинскому, и обманчивые надежды на военных, способных якобы «навести порядок». Видимо, у новой правящей элиты явно не хватает времени заглянуть в реальную историю страны.

В России до сей поры господствуют феодально-социалистическое мышление, феодально-социалистическое поведение, феодально-социалистические привычки. Вечен поиск «пятого угла», который, кстати, всегда отыскивается.

Зададимся вопросом, какими же механизмами сознания и социальной практики ковалась в прошлом устойчивость авторитарной тенденции?

Прежде всего, паразитированием на тезисе об идеальной грядущей жизни. Если эту мечту постоянно сопрягать с мерзостью бытия, то складывается особый тип сознания. В основе его – люмпенская психология, которая падка на утопии. Да и сознание просто обездоленных людей легко поддается очарованию розовых снов. В самом деле, как жить человеку, который нищ, невежествен, беззащитен, бессилен? Впереди ничего нет, кроме борьбы за каждодневное существование. Детей его ждет та же участь.

Судя по всему, мир не скоро избавится от социальных утопий, если это вообще когда-нибудь произойдет. Питательная почва утопий – практическая и духовная – остается. Вероятно, сохранится и когнитивная почва: утопия играет роль социальной макрогипотезы и тем самым несет свою ношу в процессе познания. Но страшны не утопии сами по себе, а попытки втиснуть их в практику социального устройства. Конечно, человек вправе делать свой выбор, в том числе и тот, бессмысленность которого очевидна. Равно как и общество имеет право на заблуждения, но только в том случае, когда это его выбор, а не нечто навязанное – или силой оружия, или через манипулирование массами. Утопическое сознание в России и сегодня весьма влиятельно. Снова актуальна проблема его бунта против рационализма. В известной мере он продемонстрирован итогами парламентских выборов в декабре 2003 года. Нищенство неизбежно оказывается на поле иррационализма.

Политико-психологический феномен сначала самодержавия, а затем большевизма нельзя осмыслить, не упомянув еще о некоторых особенностях авторитаризма, органично вытекающих из утопической концепции. В том числе неспособность разобраться в подлинном смысле событий, их действительных причинах; доминанта радикального хирургического вмешательства в общественное развитие при острейшем дефиците социального знания и особенно практического инструментария созидания; борьба с видимым и с тем, что кажется таковым, при полном или почти полном невежестве относительно всего или почти всего невидимого, внутреннего, содержательного; слабое понимание механизма веры, которая уже привела нас в никуда.

Понятно, что надежда, питаемая верой, удалена на неопределенное расстояние во времени. Райские кущи, равно как и чистилище, не имеют координат во времени и пространстве. Идеал коммунистического общества тоже никогда не располагал четкими временными (и качественными) параметрами, которые позволяли бы хоть как-то определить, когда же и при каких условиях такое общество будет построено. Но именно отстраненная во времени спроецированность миропонимания на безоблачное будущее и делает благородную цель не просто привлекательной, но и великой.

Вообще заблуждения всякого рода – не просто ошибки, через которые продираются цивилизация, культура. И не только способ познания. Но, видимо, – постоянный спутник развития цивилизации, ее духовной сферы, исторически неизбежная часть прогресса сознания – и по содержанию, и по механизмам проявлений. Великая цель, отстраненная от реальностей, легко расставляет нравственные ловушки человеку и обществу. Она порождает иллюзию, будто ради достижения задуманного возможны и допустимы любые средства. Открывается обширнейшее поле для спекулятивной политики. Подобная идеология и становилась практикой всех насильственных революций.

Беда в том, что если авторитаризм порождается напряженностью условий существования, то, появившись на свет, он уже сам оказывается заинтересованным в консервации этих условий, дабы сохранить свое господство. Так происходит и сегодня. Постепенно в обществе складывается и авторитарная форма сознания, склонность к простым решениям, тяга к легкодоступной вере, а не к знаниям, потребность подчинения. В эту ловушку попадали все, кто оказывался в плену искусственных надежд. Когда человек из иллюзий строит жизнь, он творит чудовище.

Мы во многом остаемся рабами утопий. Вплоть до середины 50-х годов прошлого столетия еще действовала завороженность заявленной целью. Было еще далеко до понимания ее утопического характера. Его еще удерживал в своем плену фанатизм веры в завтра, диктующий свою логику поведения. Отсюда вытекал и характер власти – власти произвола.

В российской действительности догматизм как идеологическая основа тоталитаризма и авторитаризма веками культивировался в качестве нормы мышления и идеала одновременно. Культивировался не только властями и церковью, что понятно, но и светской и клерикальной оппозицией, а в позднейшее время во многом и интеллигенцией. Творить который мы склонны и сегодня.

Пожалуй, никто не подпадал под влияние авторитарных идей с такой субъективной готовностью, как интеллигенция. Она была не просто крайне малочисленна для столь обширной державы, но в значительной ее части оказалась маргинальным сословием. Разночинцы – вот кто составлял к концу XIX века ее ядро. Люди небогатые, с трудом получившие образование, практически лишенные по царской сословной системе тех гражданских и личных прав, которые соответствовали бы их интеллектуальному и образовательному уровню, их кругозору и социальным притязаниям. Люди очень часто с тяжелейшей личной судьбой. Сами нахлебавшись унижений, они хорошо понимали и положение простого люда. Но террористический характер действий, которые взяла на вооружение радикальная интеллигенция, чтобы изменить ход российской истории, был бессмысленным.

Вспомним еще раз такие заметные явления российской истории, как нечаевщина, ткачевщина, народничество, анархизм. Взращивалась губительная нетерпимость. На эту почву и пал марксизм в России. Марксизм, который был пропитан революционаризмом, идеологией насилия, рецептами прямолинейных решений, завораживающих утопий, что и делало его особенно близким тем настроениям, которые доминировали в России. Из этой смеси вылупился большевизм, который сполна использовал российское наследие. Впрочем, еще Достоевский говорил, что бунтовщики не могут вынести своей свободы и ищут, перед кем преклониться. И в этом идолопоклонстве перестают быть людьми и становятся пресмыкающимися.

Конечно, сыграло свою роль и то, что народ России, измученный тысячелетней нищетой, был настолько одурманен и сбит с толку обещаниями скорого земного рая, что оказался глухим к собственным сомнениям, поверил в ложь.

И до эпохи большевизма народу не было сладко. В XVI веке Россия воевала 43 года, в XVII – 48, в XVIII – 56, в XIX веке – более 30. В XX веке редкий год был мирным. И до сих пор воюем. Эта трагедия России не могла не оставить своего тяжелейшего следа в психологии народа, в его генетическом фонде, в самом сознании людей, привыкших к рабству и свыкшихся с постоянной и разрушительной военизацией сознания.

Авторитарное сознание – болезнь опасная. Мы, русскоазиаты, привыкли радоваться бесконечному великодушию власти: не посадили в тюрьму – радуемся, не выгнали из квартиры – бьем поклоны, выдали заработанные тобой же деньги – снова восторгаемся, не избили в милиции – восхищаемся. Приказали снова петь гимн партии большевиков, опять же радуемся – все же не похоронный марш. Впрочем, по истокам своим – похоронный. Быстро привыкаем к унижениям человеческого достоинства и нарушениям прав личности, привыкаем к хамскому поведению чиновников. И радуемся, что не тебя, а других оскорбили и облили навозной жижей.

Такова психологическая инерция затянувшегося духовного рабства. Подобная психология – питательная почва для продолжения гражданской войны, порожденной контрреволюцией 1917 года. Хотя на рубеже веков она обрела другие формы – бюрократического произвола, компроматного доносительства, грабежа народа чиновничеством, роста фашистского экстремизма.

Сегодня локомотивом авторитарной тенденции является номенклатурно-чиновничий класс, заменивший КПСС. Номенклатура, вышедшая в основном из рядов социалистической реакции, упорно стремится к «легитимному авторитаризму». Она удобно пристроилась к демократическим процедурам. Является вдохновителем постоянного реакционного наката на завоеванные свободы.

Форсированная бюрократизация демократии может привести к ее падению без всяких мятежей и бунтов. И решающую роль в переходе к масштабному авторитаризму сыграет чиновничья номенклатура. Если народы России хотят быть свободными гражданами и хозяевами, они должны начать настоящую освободительную борьбу против диктатуры чиновничества и воровского бизнеса, которые намертво связаны между собой.

Что еще меня тревожит? Авторитаризм всегда тянется к прошлому. И сегодня заметна тенденция к изображению прошлого героическим, чтобы из него день и ночь летели петарды патриотизма, восславляющие государство, то есть власть, а вовсе не Родину. Налицо явные потуги вернуться к историографии, служащей не истине, а интересам власти, ей выгоднее судить о событиях не по фактам, а по понятиям, как это делали большевики.

Когда власть пытается взять под контроль прошлое страны, то о какой же демократии может идти речь? История получает свою «вертикаль», пишется под власть. Только вот опять память подводит. Суда истории не избежать тем, кто так падок на шоколадки от власти. Говорят, надо воспитывать людей на позитивных моментах советской истории. А как же быть с правдой, с фактами? Опять в спецхран ее, бедолагу? Даже не смешно. Иными словами, сегодня наше прошлое, а вернее – отношение властей к нему, начинает воровать по кусочкам возможность свободного будущего.

Но что бы то ни было, я глубоко верю, что на вызов истории наша страна в принципиальном плане в 1985 году дала правильный ответ.


Назад